четверг, 13.12.2018
Расписание:
RSS LIVE КОНТАКТЫ
London Chess Classic11.12
«Щелкунчик»16.12
Вейк-ан-Зее11.01

Энциклопедия

Сергей ВОРОНКОВ,
журналист, историк

Как я и обещал в статье о 15-м чемпионате СССР, предоставляю слово замечательному эстонскому шахматному журналисту и литератору Вальтеру Хеуэру, ушедшему из жизни в 2006 году. За книгу «Наш Керес» (1977) он удостоился республиканской литературной премии – редчайший случай в шахматной литературе. Ее выход на русском языке в 2004 году стал событием. К сожалению, в книгу не вошла статья «Тайна Пауля Кереса», которая подвела итог многолетним исследованиям Хеуэра самого загадочного периода в жизни эстонского гения (1944–48). Она была опубликована в журнале «Шахматы в России» (№ 1 и 2, 1996) к 80-летию Кереса. К сожалению, тираж был небольшой, и сейчас те номера днем с огнем не найдешь. Мне бы не хотелось, чтобы «тайна Пауля Кереса», к разгадке которой ближе всех подошел именно Хеуэр, канула в Лету вместе с журналом (вставки мелким шрифтом принадлежат мне).

Сергей Воронков

Вальтер ХЕУЭР
ТАЙНА ПАУЛЯ КЕРЕСА

Вальтер Хеуэр (1928–2006).

Досталось ли Кересу «на орехи» от советских властей в первые послевоенные годы? Этот вопрос задавался неоднократно. Известный английский историк Леонард Барден на страницах «Guardian» (1990) жалуется: «Странно, что в пору гласности из Москвы поступило так мало сведений о трех критических годах в карьере великого эстонца». После выхода в 1977 году первой части моей книги «Наш Керес» (в 2004-м издана на русском языке. – С.В.) я постоянно занимаюсь этой проблемой. Раньше это можно было делать только подпольно, в независимой же Эстонии моей работе ничто не мешает. Однако теперь с получением информации из Москвы приходится преодолевать затруднений больше, чем в прежние времена – с добыванием ее на Западе. Тем не менее, я уверен, «тайна Кереса» находится на пути к раскрытию…

От первого года советской оккупации Керес не испытал больших потрясений, хотя его журнал «Eesti Male» был закрыт, а личный счет в банке – призы за блестящие турнирные победы – «национализирован» (между прочим, в документах тогдашней службы безопасности его имя упоминается только в связи с этими деньгами). 9 мая 1941 года Керес направил письмо издателю английского журнала «Chess» Б.Вуду. Он писал: «Наше общее желание – чтобы эта мерзкая война кончилась как можно скорее… Надеюсь, что скоро мы вновь встретимся на шахматном турнире в мирной Европе!» Жестокая насмешка судьбы: письмо попало на страницы «Chess», когда родной город Кереса лежал в руинах, а конец войны был далек как никогда. Но едва грохот боев в Тарту стих, Керес сказал невесте: «Теперь мы можем пожениться. Что бы ни случилось, у немцев шахматы в таком же почете, как и у русских, так что я сумею заработать ими на пропитание».

Сегодня его наивность кажется поразительной. Но молодому человеку, далекому от политики и всецело преданному шахматам, и в голову не могло прийти, что «передвигание деревяшек» (так выражался сам Керес) может подпасть под статью о сотрудничестве с оккупантами. Учтите, что для эстонца русские были такими же оккупантами, как и немцы, а после мрачного года советской жизни немцы могли даже показаться освободителями. Спорили о том, был ли Керес антикоммунистом? Другом фашистов? Ни то, ни другое. Он был истинным рыцарем Каиссы и в то же время патриотом своей страны, которую никому не хотел отдавать.

Памятник Кересу на одной из центральных площадей Таллина.

По воле Судьбы человек, которого называли «великим молчальником», должен был до самой смерти скрывать в себе эти столь естественные чувства. Как пишет Бент Ларсен («New in Chess» № 2, 1993), «о своей жизни он рассказывал очень мало, обычно уклоняясь от этой темы… Все восхищались его спокойствием и сдержанностью, но, на мой взгляд, в этом мало интересного». Легко говорить такое вольному сыну Дании. Гарри Голомбек, старый друг Кереса, вспоминает эпизод, случившийся на олимпиаде в Амстердаме (1954): «Он так блестяще победил Шайтара, что капитан советской команды Котов заявил: “Вот подлинно советская партия!” Я рассказал об этом Кересу, и тот с горячностью, какой я от него никогда не ожидал, воскликнул: ”Нет, это подлинно эстонская партия!” Однако подобная откровенность была редким исключением, каковую Керес позволял себе лишь с самыми близкими людьми под влиянием спонтанного чувства протеста.

Осенью 1941 года немецкий журнал «Schach-Echo» возгласил: «Гроссмейстер Керес вырвался живым и невредимым из русского ада». Нацистская пресса оказала Кересу медвежью услугу. В номере таллинской «Revaler Zeitung» (5.03.1942) появилась статья «Шахматный мастер под слежкой» (с подзаголовком «Пауль Керес о пережитом им в Советском Союзе. – С.В.), вот отрывки из нее:

Статья в «Revaler Zeitung» с воспоминаниями Кереса о Советском Союзе.

«Впервые Керес посетил Москву, когда Эстония еще не стала частью Советского Союза. Приглашение в красную столицу пришло уже после его блестящей победы на АВРО-турнире. Трудности начались уже на границе с тщательного досмотра багажа, где могла быть припрятана какая-нибудь антисоветчина. Уже в то время жизнь в Москве была довольно жалкой. На первый взгляд витрины магазинов состязались в разнообразии продуктов, но при ближайшем рассмотрении колбасы и фрукты оказывались сделанными из папье-маше и дерева. В центре всего это помещались помпезные портреты Ленина и Сталина вместе с поучающими и призывными лозунгами и цитатами.

Как все иностранцы в советском раю, Керес не мог шагу ступить без сопровождающего. Приставленный к нему чекист оказался настолько бездарным, что Керес сразу раскусил его. Однажды, когда преследователь стал совать свой нос уж слишком нахально, обычно спокойный шахматный мастер потерял терпение и произнес крепкое эстонское слово, которое «тень» не поняла, ответив на него дружественной улыбкой…

Как-то раз (уже в другой приезд. – С.В.) была организована встреча Кереса с работниками кино. Он должен был рассказать о том, какое широкое поле деятельности открылось перед шахматистами, когда Эстония стала частью Советского Союза. Поскольку Керес не говорил по-русски, проблема его «заявления» была решена простейшим образом: ему дали заранее написанный русский текст, намекнув на ГПУ, которое положительно восприняло бы обращение жителя самой молодой советской республики к гражданам “великой Родины”…»

Главной темой выступления, разумеется, были шахматы.

«Сначала гроссмейстер не смог ответить на вопрос, почему он показал столь скромные для себя результаты в Москве (на матч-турнире за звание абсолютного чемпиона СССР. – С.В.). Он считает, что причиной могла быть общая депрессия, вызванная реалиями советской жизни…

Ботвинник был особой личностью, кумиром всех советских шахматных болельщиков… Этот еврейский шахматист – величайший педант в обыденной жизни, его день расписан с точностью до минут.

Начало абзаца Хеуэр сократил, и его можно понять – уж слишком одиозен текст: «На этот раз состоялся шахматный турнир шести лучших советских шахматистов. Трое из них были настоящими евреями: Ботвинник, Лилиенталь и Болеславский. Также Бондаревский мог относиться к евреям. Своеобразным типом был Ботвинник… Этот еврейский шахматист…» Вы знаете, только теперь я понял, как были сфабрикованы статьи Алехина в «Parizer Zeitung». При желании, согласитесь, и Кересу можно навесить ярлык антисемита…

О том, чтобы во время турнира ездить на метро, об этом не могло быть и речи. По мнению Ботвинника, там очень плохой воздух, который может нанести вред его умственной деятельности. Однажды Керес спросил его, водит ли он сам свой автомобиль. Ботвинник ответил: “Конечно, но не во время турнира – это утомляет и отвлекает”…

Регламент турнира был странным и необычным. Участникам запрещалось обмениваться хотя бы словом, а также покидать игровой зал во время партии. Такие ограничения создавали гнетущую атмосферу, приспособиться к которой западноевропейские шахматисты едва ли могут»…

Впоследствии Керес пожалел о том, что рассказал репортеру о деревянных колбасах. Конечно, основные факты Керес сообщил сам или (если учесть его нелюбовь к интервью) они были выдавлены из него. Быть может, Кересу доставило удовольствие вспомнить кое-какие частности (те же деревянные колбасы!), но обычно он избегал далеко идущих обобщений, в особенности тех, что не имеют отношения к шахматам. Притягивать же сюда ГПУ – скорее всего, дурацкая идея самой газеты. Нужно отметить, что, хотя у Кереса были причины для сведения счетов с Ботвинником после того абсолютного чемпионата СССР, он никогда не давал журналистам повода для политических инсинуаций.

Стряпня, изготовленная «Revaler Zeitung», не вызвала никакой публичной реакции в Советском Союзе. Разумеется, она пересекла линию фронта (по некоторым сведениям, была зачитана по радио) и попала в соответствующее досье. Во всяком случае, эвакуированным эстонцам сообщили, что Керес совершил нечто нехорошее.

Как известно, Алехин, чья жизнь зашла в тупик, а карьера была близка к завершению, не раз предлагал Кересу сыграть матч за мировое первенство. Керес отвечал отказом, на что Алехин как-то заметил (согласно его биографу Павельчаку): «Они все хотят дождаться, когда мне стукнет 60». Сам Павельчак пишет: «Тут Алехин явно несправедлив к Кересу. Эстонец отказывался от матча не из страха или расчета, а ввиду депрессии, вызванной войной». Это подтверждает и Карел Опоченский, который обсуждал данную проблему с самим Кересом. Между прочим, о страхе писал и Котов. Однажды, во время записи на Таллинской киностудии, я прямо спросил Пауля, как было дело. Он словно зажегся, и остальным пришлось ждать своей очереди более получаса: никто не посмел прервать гроссмейстера в пылу выступления.

Во время войны Керес сознавал тот факт, что из всех претендентов на мировую корону он один оказался «не на той стороне», и старался прожить этот период с наименьшими потерями, избегая компрометирующего матча с Алехиным, который он мог бы выиграть. Не следует придавать слишком большого значения неудачному счету их личных встреч в 1942 году (0:3) – Керес был долго лишен практики, а превратности военного времени могли по-разному повлиять на них обоих. Фаустоподобный гений шахмат Алехин стремился взлететь в последний раз, предвидя неизбежный конец, а Керес, у которого впереди была вся жизнь, не проявлял такой решительности. В 1943-м они играли на равных, и в случае поединка подорванное здоровье чемпиона вполне могло бы сказаться.

Однако, не играя в шахматы, Керес не смог бы заработать на жизнь себе и своей семье; хотя он, видимо, уже понимал, сколь опасным может оказаться участие в турнирах, проводимых в «новой Европе». В один из «моментов истины» он поведал мне: «В Испании я спросил Алехина: “Если я вернусь домой, снимут ли мне русские голову?” Алехин ответил: “Да, снимут”».

И все-таки Керес вернулся домой – в самый последний момент…

Летом 1944-го, когда тысячи эстонцев любой ценой стремились уехать в Швецию, он уже находился там, приглашенный играть в турнире. Однако он пренебрег таким счастьем и в начале июля прибыл в Таллин. Многие удивлялись, но Керес исполнил свой высший человеческий долг: он вернулся, чтобы спасти от войны жену и детей – двухлетнего сына и годовалую дочь. Это поняли шведы, писавшие: «Его игра в турнире была лишена обычного блеска. Он был явно потрясен происходящим с его домом и семьей».

Немцы пытались уговорить Кереса уехать с ними, предостерегая: «Мы знаем, что вы опять собираетесь в Швецию…» Так и было. Однако отъезд затянулся, за каждое место на корабле шла жестокая борьба (прямо как в Одессе весной 1919 года, когда Алехин так и не смог, в отличие от Бернштейна, попасть на корабль союзников. – С.В.), а Красная Армия стояла уже у ворот Таллина. Эстонское правительство и лидеры движения сопротивления вместе со свитой пытались спастись бегством. Они хотели взять с собой нескольких выдающихся деятелей эстонской культуры, в том числе Кереса. Быстроходные катера должны были прибыть в маленькую приморскую деревушку в ста километрах от Таллина. Однако Судьба распорядилась иначе: катера так и не пришли…

Этот снимок сделан примерно 20–22 сентября 1944 года на хуторе в уезде Ляянемаа на западном побережье Эстонии: Пауль Керес (крайний справа) с детьми и женой Марией в обществе классика эстонской литературы Фридеберта Тугласа и знаменитого оперного певца Тийта Куузика ожидает катер, который должен доставить их в Швецию.

Мария Керес вспоминает, что первые дни после «восстановления советской власти» были довольно тревожными. Но жизнь все же как-то вошла в колею. Бывшие жители Тарту нашли прибежище у знакомых в Таллине. Кое-кто из местных начальников пытался оказать посильную помощь, среди них – присланный из Москвы спортивный лидер, армянин по национальности. Когда вновь открылся шахматный клуб, Кереса приняли туда инструктором с зарплатой 690 рублей (буханка хлеба на черном рынке стоила 50). Потом официальным распоряжением для него в городской газете была открыта шахматная колонка.

Тогда же начались загадочные события, которым даже сейчас не находится разумного объяснения. Решения принимались за закрытыми дверями, и те, кто был как-то связан с этими решениями, могут вспомнить лишь отрывочные факты да противоречивые слухи тех лет. Архивы большей частью всё еще закрыты, тогдашняя пресса хранила молчание, а Керес навсегда унес свою тайну с собой.

Представьте: однажды, поздним вечером последней военной зимы, из Москвы в дом Кересов неожиданно заявляется большой чин НКВД в папахе, хозяин уединяется с ним в отдельной комнате, их беседа длится несколько часов. Опасный гость уходит, и Пауль говорит жене: «Смотри, он даже оставил мне свой номер телефона». И всё.

Это вовсе не означает, что Керес скрыл некий ужасный секрет. Такова была его обычная манера поведения – брать на себя всю ответственность. И позднее, составляя тексты очень важных писем в Москву, он, несмотря на свой плохой русский язык, никогда не обращался за помощью к жене – русской по матери, да еще слависту по образованию. Пусть опасные мужские игры останутся уделом мужчин!

Так что же случилось или могло случиться с осени 44-го по весну 45-го?

Уже в октябре Кереса насильственно, под предлогом проверки паспорта, доставили в НКВД. Этот случай он сам потом частично объяснил: его спутали с однофамильцем, баскетболистом Робертом Кересом, бежавшим вместе с немцами. Ему припомнили также интервью в «Revaler Zeitung». Кое-что можно почерпнуть из одного письма в архиве Кереса (точнее, варианта на эстонском языке) – к председателю Спорткомитета СССР В.Снегову (8.12.1944).

«До меня то и дело доходят слухи о том, будто бы я выступал по радио с антисоветскими речами вскоре после прихода немцев, – пишет Керес. – Я лично не имею представления о таких речах и считаю, что мое имя использовали для пропаганды… Немцы пытались убедить меня в необходимости скорейшей эвакуации в Германию. По этой причине я часто переезжал с места на место со своей семьей – женой и двумя маленькими детьми: во-первых, чтобы избежать назойливых уговоров об эвакуации, а во-вторых, чтобы создать впечатление, будто я намерен покинуть страну… В настоящий момент моя шахматная деятельность прервалась в ущерб моей семье. Как советский гроссмейстер я должен иметь право на какую-то помощь в получении средств к существованию. Из-за моего временного пребывания вне СССР я лишился таковых…

Товарищ Снегов! Я надеюсь своим участием в полуфинале чемпионата СССР в Москве в феврале 1945 года восстановить хорошую шахматную форму и подтвердить, что я вхожу в число сильнейших советских шахматистов. Кроме того, участие в этом турнире поможет мне восстановить дружеские связи с шахматистами из других союзных республик, с которыми я знаком по прошлым турнирам, и я уверен, что общие усилия всех шахматистов будут содействовать дальнейшему прогрессу и процветанию советской шахматной культуры».

Кстати, ответа на это письмо эстонский гроссмейстер так и не получил.

В январе 45-го Кереса вновь вызвали на допрос, на сей раз официально, несмотря на то что у него было воспаление среднего уха: «Не имеет значения!» Этот допрос – очередная «черная дыра». Хотя можно предположить, что вопросы там задавались уже более конкретные.

Историк Март Лаар (в недавнем прошлом премьер-министр Эстонии) отреагировал на одну из моих публикаций по данной теме. Будучи первым, кому удалось проникнуть в спецхраны, он самоуверенно заявил: «Пауль Керес не был активным участником движения сопротивления, однако сочувствовал и помогал ему. Он принадлежал к студенческой организации вместе с легендарным вождем нелегалов Лео Тальгре, который иногда скрывался у него, которому он изготавливал поддельные документы и т.д.»

Мария Керес с негодованием отвергает эту версию. Трудно поверить, чтобы человек, мечтающий о мировой короне, стал подвергать себя таким приключениям! Я тоже больше полагаюсь на «московский вариант» (в текстах Лаара удручающе много мелких ошибок, более того: он не помнит, откуда почерпнул эти сведения). Однако для исследователя не бывает фальшивых документов. Осенью 1994-го, читая материалы КГБ, я должен был положиться на свойственное шахматистам позиционное чутье, чтобы найти в, казалось бы, случайной папке документ, положивший конец всяким домыслам.

Итак, Керес попался в сети как проходящий по делу одного знакомого. Тот был близким помощником Тальгре, помогал ему в строительстве бункера в центральной Эстонии, прятал у себя на работе его радиопередатчик и оружие, изготавливал поддельные документы, оставлял Тальгре ночевать у себя. Когда Кереса вызвали на первый допрос, сотрудники органов, по всей видимости, об этом еще ничего не знали: Тальгре с поддельным паспортом находился тогда у этого знакомого, с пистолетом наготове, но на него не обратили внимания.

Керес, похоже, догадался, кто такой Тальгре: он сказал жене, что «этот человек ни за что не дастся живым» (так и случилось). Керес не испугался, даже узнав, что всю группу захватили, а хозяин квартиры арестован. Как раз тогда он обратился к Снегову за разрешением выступить в московском полуфинале…

Имя гроссмейстера впервые появляется в документах 4 января, в показаниях связного Тальгре: «У меня возникло впечатление, что Керес вполне мог быть человеком Тальгре, потому что он знал о его деятельности». 26 января один из руководителей группы показал: «Керес был хорошим знакомым Тальгре. Я полагаю, что он был вовлечен в его разведывательные операции». 1 февраля два разных следователя допрашивали двух главных на тот момент арестованных специально по поводу Кереса. Самого Пауля допрашивали примерно тогда же. Неудивительно, что «великий молчальник» был нем как могила.

Отставной подполковник Борис Фролов (возможно, единственный ныне живой свидетель из тогдашних органов безопасности) может подтвердить, что начальник следственного отдела эстонского НКГБ майор Якобсон хотел во что бы то ни стало посадить Кереса. 13 апреля, через шесть дней после того как Керес написал свое историческое письмо Молотову, местные органы подготовили список 111 главных врагов советской власти в Эстонии – «активных участников националистического подполья, проводивших активную деятельность, направленную на отторжение Эстонской ССР от Советского Союза и реставрацию буржуазного строя, а также их пособников». Номер 85 в нем получил Пауль Керес: «Шахматист, был связан с Тальгре, перед отступлением немцев из ЭССР намеревался бежать в Швецию, с этой целью выезжал на побережье уезда Ляянемаа». Однако нарком эстонского НКВД Кумм приказал вычеркнуть имя Кереса из списка.

Это совпадает с утверждением гораздо более важного сотрудника органов безопасности, полковника Бориса Вайнштейна, который осенью 1944 года по делам службы встретился с Куммом в Таллине. В конце беседы Кумм попросил его, как председателя Всесоюзной шахматной секции, разрешить Кересу участвовать в чемпионате СССР. Ответ Вайнштейна был предельно ясен: «Есть общая установка – тех, кто во время войны находился на оккупированной территории, в первый послевоенный чемпионат не пускать. А с Кересом ситуация еще сложнее… Если по закону, то ему за сотрудничество с немцами надо 25 лет давать, и вы это знаете не хуже меня. Он же в их турнирах играл, с Алехиным якшался…» («Шахматный вестник» № 8–9, 1993).

По словам тогдашнего спортивного руководителя республики, Керес жаловался ему на то, что Москва продолжает не обращать на него внимания. Этот руководитель попросил совета у зампреда Совнаркома Эстонии, и тот посоветовал обратиться к Молотову, который был известен как шахматный болельщик. 7 апреля 1945 года Керес пишет письмо «тов. В.М.Молотову, Москва, Кремль»:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Оказавшись во время фашистской оккупации во власти немцев на территории Эстонской ССР, я был оторван от советских шахматистов в течение трех с лишним лет. Не будучи в силах отказаться от шахматной игры, я за это время, при оккупантах, принял участие в пяти турнирах. По-видимому, по этой причине Всесоюзный Комитет по делам физкультуры и спорта не считает возможным допустить меня к участию в турнире на первенство СССР, хотя я в 1941 году был признан гроссмейстером СССР по шахматам.

Вполне сознавая свою ошибку, прошу все же принять во внимание сложившиеся для меня в годы оккупации тяжелые обстоятельства. Мне очень хочется быть восстановленным в правах высококвалифицированного советского шахматиста и доказать на деле, что я в состоянии с честью выполнять обязанности, связанные с почетным званием советского гроссмейстера. Со своей стороны хочу приложить все старания к тому, чтобы мое участие в шахматных турнирах СССР шло бы на пользу всему Советскому Союзу. Хочу также посвятить все силы на поднятие уровня шахматной культуры в Эстонской ССР.

Прошу Вас, Вячеслав Михайлович, помочь мне стать опять полноправным членом советской шахматной семьи».

Копия с письма Молотову, написанная рукой Кереса, сохранилась в его архиве.

Неизвестно, кто написал это письмо (как обычно, дома Керес не обмолвился об этом ни словом). Думаю, что сделал это сам Керес, невзирая на свой плохой русский язык, при помощи словаря (в оригинале есть грамматические ошибки). На мое счастье, Мария Керес нашла копию письма среди прочих бумаг.

Ответа Керес, конечно, не получил. Но в конце апреля его вызвали для беседы к партийному руководителю Эстонии. Николай Каротамм был настоящим сталинистом, но стремился поддерживать национальные кадры. До того момента он не имел никаких контактов с шахматами, но сразу стал покровителем Кереса, решая порученное ему Москвой дело как свое собственное (он поддерживал гроссмейстера до самого своего падения в 1950 году). Первую попытку он предпринял уже в мае. Керес был в деревне недалеко от Таллина, когда к нему приехал курьер от Каротамма: быстрее в Москву, на чемпионат СССР! Однако путешествие Кереса прервалось в Таллине: для Москвы он по-прежнему находился «в карантине».

Я тщетно искал в архивах компартии Эстонии хоть какие-то следы дальнейшей судьбы письма к Молотову. Могу сослаться лишь на воспоминания Юрия Авербаха, которому тогдашний председатель Спорткомитета СССР Николай Романов, уже будучи на пенсии, рассказал: «В начале лета 1945 года я был вызван к Молотову. У него в кабинете находился В.Абакумов – министр госбезопасности. Выслушав обе стороны (а Абакумов был настроен против Кереса), Молотов неожиданно спросил: “Если бы Керес остался в Швеции, он жил бы лучше, чем здесь?” И после паузы, не дожидаясь ответа, подвел черту: “Всё, вопрос решен. Пусть Керес играет!”».

Прекрасный рассказ, но хотя бы один документ был бы более убедителен.

Немаловажно узнать, когда Керес впервые вновь оказался в Москве. Мария Керес считает, что это случилось только в конце года. Но в американском журнале «Chess Review» (ноябрь 1945) говорится: «Согласно советской газете «Правда», в августе Керес посетил Москву». Я искал ту заметку в «Правде» или отчет о его поездке в архивах эстонского Спорткомитета, но всё впустую. Однако достоверно известно, что Керес вместе с женой был в Москве 15 декабря и присутствовал на заседании шахматной секции ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. – С.В.). Более того, он дал сеанс и выступил с лекцией по теории, заполнил при помощи жены выездную анкету и нанес визит Ботвиннику по приглашению последнего. Мария Керес вспоминает: «Котлеты были вкусные, а Ботвинник очень мил – он всегда хорошо относился ко мне. Когда зашла речь об Алехине, он сказал, что такому человеку ни за что не подал бы руку. Он явно намекал на Пауля».

Но именно Ботвинник очень скоро протянул руку Алехину, вызвав его на матч за мировое первенство. Тут важно бы узнать, что за решения принимались тогда в Москве за кулисами официальных встреч и обедов. А также: обсуждался ли закрытый тренировочный матч между Ботвинником и Кересом, сведения о чем всплыли только сейчас («Chess Herald» № 1, 1994)?

В статье «Тайное оружие Ботвинника: Керес и бутерброд с икрой» шахматный историк Юрий Шабуров рассказал о своей уникальной находке в Государственном архиве России – детальном «Проекте плана подготовки М.М.Ботвинника к матчу с Алехиным» в 1946 году. Вторым пунктом в нем значился «закрытый матч с Кересом (20 партий), 10 мая – 1 июля», да еще с формулировкой: «Необходимо обеспечить участие». То есть попросту – заставить!
А теперь вдумайтесь: Ботвинник требует в спарринг-партнеры не кого-нибудь, а именно Кереса – главного, по мнению Алехина, претендента на матч с ним (об этом чемпион заявил в феврале 1944-го в интервью для «Chess Review»). Михаил Моисеевич сознаёт, что, стань об этом известно в шахматном мире, – скандала не избежать. Поэтому особо оговаривает – «закрытый матч». Но условия-то серьезные: 20 партий, почти два месяца игры. Постойте, да ведь это же финальный матч претендентов! Только играемый в тренировочных целях одного из соперников…
Совсем недавно Игорь Ботвинник предпринял попытку обелить своего двоюродного дядю, заявив на страницах «64» (№ 4, 2008): «скорее всего, план составлен каким-то чиновником из СК». Рассчитано на простаков. Хотел бы я увидеть чиновника Спорткомитета, который по собственной инициативе посмел бы хлопотать о «получении квартиры большей площади» для Ботвинника, а о его матери написать, что «она находится в психиатрической больнице им. Ганнушкина»! А взять фразу: «Мы просим разрешения на единовременный приезд семей в дом отдыха». Это кто просит: тоже «чиновник из СК»? Или все-таки Ботвинник с Рагозиным, перечислению личных нужд которых посвящена целая страница?
В подтверждение своей "версии" Игорь Юльевич привел слова Ботвинника, сказанные им якобы еще при жизни: «Какие идиоты! Как я мог планировать закрытый тренировочный матч с моим главным соперником Кересом, да еще из 20 партий!» Начнем с того, что зимой 1946 года Керес был не «главным соперником» Ботвинника, а изгоем, которому не разрешали играть в турнирах. Далее: непонятно, что мешало племяннику «вспомнить» эти слова раньше? Но главное: почему сам Ботвинник не выступил в печати с опровержением – ведь статья Шабурова появилась, напомню, в январе 1994-го, за полтора года до его смерти? Ответ напрашивается: Михаилу Моисеевичу нечего было возразить. Автор статьи указал всё: фонд, опись, номер дела… Племянник лукавит, утверждая, что «под планом не было подписи». Была! Но… «Нижняя половина третьей страницы документа оказалась аккуратно оторвана, – пишет Шабуров. – А ведь на ней должны были находиться визы-подписи тех, кто составил и одобрил этот план: Ботвинника, Рагозина и т.д. Без такого официального оформления документы не включались в папки-дела, подлежащие хранению в государственных архивах
(выделено мною. – С.В.). Видимо, позднее кто-то решил сохранить в тайне круг лиц, участвовавших в подготовке документа».

В марте 46-го Керес неожиданно едет в Тбилиси. В открытом чемпионате Грузии ожидалось участие нескольких гроссмейстеров из Москвы, но приехал только Микенас из Литвы. Керес пробыл в Грузии более месяца.

В июне его включили в сборную СССР на вторую доску (1. Ботвинник) на радиоматч с командой Англии. Кажется, Керес полностью восстановлен в правах. Не тут-то было! В августе его не пускают на турнир в Гронингене, хотя он, похоже, до последнего момента не терял надежду. Случилось так, что Пауль прочитал сообщение ТАСС об отъезде советских участников в моем присутствии. Он не сказал ни слова, но выражение его лица было более чем красноречивым. Пока мы сидели, он чертил что-то на листке бумаги. Когда он ушел, я взглянул на этот листок: он весь был исписан словом «kurat» («черт»)!

В сентябре он играл в Москве в матче СССР – США и принимал участие в переговорах о будущем чемпионате мира, подписав соответствующее соглашение. Уж теперь-то, казалось, все неприятности позади…

Однако в начале 47-го в Ленинграде, на чемпионате СССР, группа участников вдруг выступила с жалобой, в которой Кереса вновь называли фашистом. Этот не укладывающийся в голове факт подтвердил тогдашний член бюро компартии Эстонии, добавив: Кересу помог Ленинградский горком. В 1982 году и Михаил Юдович подтвердил мне: да, была такая жалоба… Или, например, история с его первой послевоенной поездкой за границу – в 1947 году в Англию, после отказа Ботвинника возглавить советскую команду. До последнего момента не умолкали правительственные телефоны в Таллине: а нет ли у местных «органов» возражений по поводу выезда Кереса? Министр Кумм быстро обзвонил всех своих помощников и ответил: «Нет!»

Лондон, сентябрь 1947 года, матч СССР – Великобритания. Рукопожатие с лидером английской команды Конелом Александером. Это была первая заграничная поездка Кереса после войны.

Бронштейн, Керес и Бондаревский на борту парохода «Сестрорецк», на котором наша команда вернулась в Ленинград.

И, наконец, моя беседа с Ботвинником в 1990 году. Я начал с вопроса:

– Что вы можете сказать по поводу заявлений, что тогда вы заступились за Кереса?

Ботвинник засмеялся:

– Года четыре назад в одном немецком шахматном журнале появилось интервью Карпова. Мы тогда не контактировали, и Карпов был зол на меня. Он сказал, что после войны Кереса не выпускали на турниры, а Ботвинник требовал, чтобы его посадили. Журналист добавил, что встречался с Кересом и расспрашивал его об этом периоде. Керес намекнул, что ему помог я. В заключение журналист написал: Карпов должен доказать, что Ботвинник преследовал Кереса, иначе он – бесчестный человек…

Так вот кого, оказывается, Ботвинник имел в виду, говоря об «интервью весьма известного советского гроссмейстера немецкому шахматному журналу» в очерке «Павел Петрович», опубликованном в газете «Правда» к 75-летию Кереса.

К сожалению, Ботвинник не знал, кому Керес доверил свои откровения. Вскоре после этого я был в Германии в гостях у Лотара Шмида, и он при мне обзвонил всех видных шахматных издателей. Все помнили о таком интервью, но… не о его авторе. Я подумал: если уж Шмид ничего не может сделать, значит, родился еще один миф. И описал всё, как было, в эстонской газете «Sirp». Прошла неделя, и зазвонил телефон. «Взгляните в “Sirp” на ту же страницу, где опубликована ваша статья. Под ней напечатаны мои воспоминания. Я – автор того загадочного интервью».

Заголовок гласит: «Карпов подозревает Ботвинника».

Вскоре уроженец Прибалтики д-р Бернд Нильсен-Стоккебю (он работал в Москве немецким корреспондентом) прибыл в Таллин. Так я смог прочесть оригинал под названием «Карпов подозревает Ботвинника»: «В майнцской студии ZDF (Центральное германское телевидение) я участвовал в сеансе одновременной игры против Карпова и взял у него короткое интервью. Речь зашла о Пауле Кересе, с которым я был знаком по совместной учебе в Эстонии… Я сказал Карпову: “В начале 60-х один советский гроссмейстер сказал мне, что Керес обязан Ботвиннику разрешением Советской шахматной федерации вновь участвовать в турнирах после задержаний и многочисленных допросов, которым он подвергся…” Карпов решительно опроверг это: “Совсем наоборот! Ботвинник вовсе не заступался за Кереса, он был против того, чтобы Кересу позволили играть”. Ввиду исторического значения обоих великих мастеров для шахмат подобное высказывание о Ботвиннике не могло быть оставлено без ответа. Поэтому я письменно сообщил Карпову, что предам гласности его информацию или дезинформацию. Думаю, что я имею право на это, поскольку Карпов не предупреждал меня о неразглашении и сознавал, насколько важно сказанное им. Я лично считаю мнение Карпова ложным. Говорю это, основываясь, в частности, и на двух моих беседах с Кересом незадолго до его смерти».

В Таллине д-р Нильсен-Стоккебю добавил: «Однажды мы беседовали за чашкой кофе с Каспаровым. Я рассказал ему эту историю. Он воскликнул: “Бог мой, этого быть не может! Разумеется, Карпов лжет”. Я дал Каспарову копию своей статьи».

Я передаю эту забавную историю, чтобы показать, сколько ложных сведений окружает нас в связи с «тайной Кереса», и их жертвой становятся даже те, кто был к ней как-то причастен.

Между прочим, Ботвинник по ходу беседы был спокойно-ироничен – мол, я выше подобной ерунды:

– Вряд ли я мог написать что-то в защиту Кереса сам. Может быть, гроссмейстеры написали коллективное письмо? Сейчас уже трудно вспомнить… Может быть, что-то знает мастер Абрамов, он был близок с Рагозиным – не Рагозин ли это организовал? Я мог подписать письмо, но я его не писал… В любом случае я не действовал против него, я никогда не занимался интригами. Я считаю, что это недостойно шахматиста. Мы сражались за шахматной доской. Почему я относился к нему критически? В Москве у меня была сильная оппозиция, Керес и Смыслов не были на моей стороне. Мне это не нравилось. Я разозлился, когда голландцы предложили очень тяжелые условия для матч-турнира на первенство мира. Я предложил послать протест, но Смыслов и Керес не поддержали меня. Так же как и Спорткомитет. В высших сферах по какой-то причине были против меня.

Об отношениях между советскими претендентами накануне матч-турнира 1948 года можно судить по эпизоду из книги Ботвинника «К достижению цели» (Москва, 1978):
«Перед отъездом собираемся в кабинете председателя. Заявляю о своем несогласии с организацией турнира в Гааге, объясняю, что это вредит интересам дела. Все отмалчиваются. Настал момент, когда всё должно проясниться.
– Предлагаю своим товарищам быть противниками за шахматной доской, но друзьями в вопросах организации соревнования. Я протягиваю вам руку…
Протянутая рука повисла в воздухе – Керес и Смыслов отвернулись. Председатель застыл как изваяние».

– По общему мнению, вы были фаворитом, так сказать, официальным претендентом на звание чемпиона мира.

– Вот уж неправда! Тогда Бондаревский был близок к Спорткомитету. После нашего возвращения из Гааги он выступал на ленинградском спортактиве и сказал: «По общему мнению, чемпионом должен был стать Керес, но он в плохой форме. Теперь чемпионом станет Решевский. У него очков меньше, чем у Ботвинника, но таланта больше…» К счастью, все эти вещи решаются за доской.

Такова правда в изложении Ботвинника. Он тоже был известен чрезвычайной подозрительностью и мог, несомненно, видеть привидения. Но очевидно, что человек с его характером не мог быть в фаворе, он сам создавал себе врагов. Когда Ботвинник вспоминает, что после Гааги Жданов в ЦК партии пожелал ему победы, уместно спросить, почему это не было сделано до Гааги? Жданов со товарищи нуждались в «этой победе», но сначала, видимо, не было ясно, на какую лошадку ставить. Теперь Ботвинник мог победить и, значит, нуждался в поддержке. По правде говоря, для этой публики люди, переставляющие шахматные фигурки, сами были пешками.

И все-таки: как Керес относился к Ботвиннику? Ответить на этот вопрос попытался известный немецкий гроссмейстер Вольфганг Унцикер, хорошо знавший обоих. Вот отрывок из его статьи «Доброжелательность аристократа» в журнале «KARL» (№ 2/2004), перепечатанной русскоязычным таллинским журналом «Вышгород» (№ 1/2006):
«Взаимоотношения между Ботвинником и Кересом были напряженными. В конце концов они же были конкурентами. Смыслов утверждал, что плохие результаты имели в своей основе психологию. По-видимому, Керес на протяжении долгого времени просто видеть не мог Ботвинника. Антипатия вначале была стойкой, отношения нормализовались медленно. Ботвинник позже писал (после смерти Кереса. – С.В.), что взаимное неприятие с годами перешло в дружбу. Когда я говорил об этом Холмову, известному скептику, он ответил: «Глупости!»
Допускаю, что роль играли и другие вещи. Все считали, что Ботвинник придерживался твердой линии и, без сомнения, стремился при помощи даже внешахматных средств возможно дольше оставаться чемпионом мира. Коллеги его недолюбливали. Ходили слухи, что он пытался помешать участию Кереса в матч-турнире на первенство мира (1948), интриговал против него. Противоположное мнение – якобы Ботвинник поддержал Кереса, с тем чтобы тот мог играть, – Мария Керес решительно отвергла. Она предполагала, что могло быть только наоборот. Со мной Керес на этот счет никогда не откровенничал, в том числе и в положительном смысле. В 1957 году я спросил у него, можно ли Ботвиннику доверять, на что Керес ответил, что он в этом не уверен.
Упрямо сохраняется и слух о том, что Ботвинник проиграл пятую – последнюю – партию Кересу в матч-турнире умышленно, чтобы оттолкнуть Решевского. Керес же рассказал мне в ответ анекдот, опровергающий это. Ботвинник уже на пятом ходу предложил ему ничью. Керес ее отклонил. На десятом ходу Ботвинник повторил предложение, на что Керес ответил грубым русским ругательством. Ботвинник покраснел. «Возможно, это было несколько непорядочно», – сказал Керес мне. Хотя он достаточно хорошо понимал русскую речь, но разговором владел недостаточно. Поэтому иногда употреблял вульгарные выражения. Я думаю, что Керес не совсем ясно представлял себе, что он тогда сказал».

По окончании школы я стал инструктором в Таллинском шахматном клубе (1946–48), заняв место, ранее принадлежавшее Кересу. Так я оказался причастен к его подготовке к борьбе за мировое первенство, а во время матч-турнира постоянно был на связи с Гаагой и Москвой и имел представление о задачах, которые ставил перед собой Керес, и о его настроении. На сегодняшний день я не имею доказательств того, что это историческое состязание было всего лишь спектаклем. Напротив, известные мне факты говорят о том, что Керес собирался сражаться и победить. Вот один из них. Как известно, Ботвинник воздержался от участия в 15-м чемпионате СССР и турнире в Пярну, а Керес играл в обоих соревнованиях. За три месяца до матч-турнира в Москве прошла генеральная репетиция – турнир памяти Чигорина, где выступил и Ботвинник. В Таллине Кересу советовали воспользоваться тактикой своего соперника и пропустить турнир. Керес ответил: нет, я отстаю на очко в личных встречах, я хочу реванша перед Гаагой. В той решающей московской встрече Керес играл неуверенно и отложил партию в безнадежной позиции. Мария Керес вспоминает, что Пауль всю ночь в гостиничном номере искал несуществующий путь к спасению: «Таким я его никогда не видела…»

Между прочим, Мария Керес тоже отвергает возможность каких-либо нешахматных комбинаций, в отличие от английского историка Леонарда Бардена (и не его одного), утверждающего: «Похоже, Керес заплатил за свое возвращение в шахматы ценой обязательства перед советскими властями не мешать Ботвиннику в его борьбе за мировое первенство».

Можно говорить о недоверии, подозрениях, полном пренебрежении личностью (даже такой известной), лишениях – всем том, что типично для «советской жизни». Верно сказал Спасский: «По собственному опыту знаю, что взбирающийся на вершину всё больше должен думать о главной цели, забывая обо всем остальном и отбрасывая всё “лишнее”, – иначе он погиб. Но разве Керес мог забыть “всё остальное”?»

Взгляните на партии, сыгранные в матч-турнире между Кересом и Ботвинником: почти во всех Пауль играл на выигрыш, но его игра была тусклой, а счет – разгромным (1:4). Может быть, виновато слишком большое желание победить, психологическая несовместимость? Или то самое «всё остальное», о чем соперник напоминал ему вновь и вновь?

Пауль Керес не стал чемпионом мира, но он единственный шахматист, который удостоился чести быть изображенным на банкнотах своей страны.

Однажды Керес, проходя мимо здания КГБ на Лубянке, сказал жене: «Интересно, что там у них написано обо мне?» Наверное, там есть что-то неприятное и неинтересное, но, несмотря на всё это, досье Кереса следует открыть. Этого требует честь и достоинство – и его, и Ботвинника, честь и достоинство шахматного мира. В конце концов, знание лучше, чем продолжающаяся секретность, дающая повод для самых различных предположений.

ЭПИЛОГ

Статья была уже закончена, когда в архивах эстонского КГБ мне удалось найти ответ на вопрос Кереса. В его личном деле много справок, донесений агентов и установок (все, естественно, под грифом «Секретно»). Приведу выдержки лишь из одного документа – «Справки по материалам выездного дела № 1417 и ДОП № 784, том II, хранящихся в 10 отделении и I отделе Комитета, на КЕРЕСА Пауля Петровича» (11.03.1971):

Справка из личного дела Кереса, найденная в архивах эстонского КГБ.

«…По данным ПГУ, П.Кересу в 1945 году (1947-м! – С.В.) в Лондоне неизвестные лица дважды вручали письма, содержание которых осталось невыясненным. В 1948 году в Голландии встречался с немецком шахматистом Шмидтом Паулем, сбежавшим в Германию в 1939 году, а также с шахматистом Вудом (напомню, издатель журнала «Chess». – С.В.), подозреваемым в причастности к английским разведорганам…

В 1968 году П.Керес давал объяснение в ЦК КПЭ в связи с тем, что, будучи в Чехословакии, посетил Пахмана на его квартире. На встрече присутствовал Затопек (знаменитый чешский легкоатлет. – С.В.). Пахман и Затопек враждебно настроены к СССР. Пахман арестован в Чехословакии по политическим мотивам.

Как известный шахматист, П.Керес неоднократно выезжал в капиталистические и социалистические страны. В 1970 году решением Комиссии ЦК КПЭ ему было отказано в выезде в ФРГ в частном порядке по приглашению знакомого…

По данным I отдела КГБ при СМ ЭССР, Керес Пауль в 1945–1952 гг. разрабатывался по делу-формуляру. Основанием для заведения дела послужили официальные и агентурные материалы, свидетельствовавшие о том, что он, оставшись на оккупированной немцами территории ЭССР, осенью 1941 года (в марте 1942-го! – С.В.) дал сотрудникам газеты «Ревалер Цейтунг» интервью, в котором резко критиковал советский строй. Кроме того, якобы оказывал содействие руководителям подпольного эстонского национального комитета и принимал участие в их сборищах.

Проверкой, произведенной I отделом Комитета в декабре 1945 года, было установлено, что Керес, рассказывая о своих впечатлениях о поездке в СССР сотруднику газеты «Ревалер Цейтунг», указал, что жизненный уровень рабочих в СССР ниже, чем в буржуазной Эстонии и Германии. Содержащиеся же в статье враждебные по отношению к СССР измышления являются вымыслом самого корреспондента. Было также выяснено, что некоторые руководители эстонского национального комитета являлись старыми знакомыми Кереса, о враждебной деятельности которых ему известно не было.

Полученными в ходе дальнейшей проверки материалами Керес характеризовался положительно. В связи с этим дело-формуляр на него было сдано в 1952 году в архив, а в 1960 году, во время пересмотра, уничтожено со снятием объекта с оперативного учета.

Агенту 2 отдела «Петрову» Керес говорил, что во время его первых поездок за границу многие неизвестные лица, в том числе и эстонские эмигранты, искали с ним встречи и пытались его обрабатывать, однако в последнее время его больше не беспокоят.

В 1958 году КГБ Эстонии проводил работу по Кересу в плане склонения его к сотрудничеству с нашими органами. Во время беседы оперработника с Кересом он рассказал, что, будучи за границей на соревнованиях, его однажды склоняли к измене Родине. Керес рассказал также о фактах распространения среди советской делегации антисоветской литературы. В процессе этой беседы выяснилось, что Керес не имеет желания активно сотрудничать с органами КГБ, но согласен поддерживать с органами контакт. В последующем, встречаясь изредка с нашим оперработником, Керес охотно рассказывал об обстоятельствах его новых выездов за границу и о своих связях. У оперработника сложилось впечатление, что Керес был с ним откровенен…»

Но, как известно, доверяй, но проверяй! Резолюция на справке гласит: «В связи с постоянными выездами Кереса за кордон и наличием у него там обширных связей, а также с учетом имеющихся у нас данных, необходимо: а) проверить все связи “К” (в том числе и те, с которыми переписывается) по учетам ПГУ; б) после этого подготовить письмо с просьбой ориентировать агентуру Центра на изучение “К” за границей». А вот и финальная точка в нашей истории: за общенациональными похоронами Кереса в 1975 году наблюдали пять полковников КГБ!

Все материалы

К Юбилею Марка Дворецкого

«Общения с личностью ничто не заменит»

Кадры Марка Дворецкого

Итоги юбилейного конкурса этюдов «Марку Дворецкому-60»

Владимир Нейштадт

Страсть и военная тайна
гроссмейстера Ройбена Файна, часть 1

Страсть и военная тайна
гроссмейстера Ройбена Файна, часть 2

Страсть и военная тайна
гроссмейстера Ройбена Файна, часть 3

Страсть и военная тайна
гроссмейстера Ройбена Файна, часть 4

Страсть и военная тайна
гроссмейстера Ройбена Файна, часть 5

«Встреча в Вашингтоне»

«Шахматисты-бомбисты»

«Шахматисты-бомбисты. Часть 3-я»

«Шахматисты-бомбисты. Часть 4-я»

«От «Ультры» – до «Эшелона»

Великие турниры прошлого

«Большой международный турнир в Лондоне»

Сергей Ткаченко

«Короли шахматной пехоты»

«Короли шахматной пехоты. Часть 2»

Учимся вместе

Владимир ШИШКИН:
«Может быть, дать шанс?»

Игорь СУХИН:
«Учиться на одни пятерки!»

Юрий Разуваев:
«Надежды России»

Юрий Разуваев:
«Как развивать интеллект»

Ю.Разуваев, А.Селиванов:
«Как научить учиться»

Памяти Максима Сорокина

Он всегда жил для других

Памяти Давида Бронштейна

Диалоги с Сократом

Улыбка Давида

Диалоги

Генна Сосонко:
«Амстердам»
«Вариант Морфея»
«Пророк из Муггенштурма»
«О славе»

Андеграунд

Илья Одесский:
«Нет слов»
«Затруднение ученого»
«Гамбит Литуса-2 или новые приключения неуловимых»
«Гамбит Литуса»

Смена шахматных эпох


«Решающая дуэль глазами секунданта»
«Огонь и Лед. Решающая битва»

Легенды

Вишванатан Ананд
Гарри Каспаров
Анатолий Карпов
Роберт Фишер
Борис Спасский
Тигран Петросян
Михаил Таль
Ефим Геллер
Василий Смыслов
Михаил Ботвинник
Макс Эйве
Александр Алехин
Хосе Рауль Капабланка
Эмануил Ласкер
Вильгельм Стейниц

Алехин

«Русский Сфинкс»

«Русский Сфинкс-2»

«Русский Сфинкс-3»

«Русский Сфинкс-4»

«Русский Сфинкс-5»

«Русский Сфинкс-6»

«Московский забияка»

Все чемпионаты СССР


1973

Парад чемпионов


1947

Мистерия Кереса


1945

Дворцовый переворот


1944

Живые и мертвые


1941

Операция "Матч-турнир"


1940

Ставка больше, чем жизнь


1939

Под колесом судьбы


1937

Гамарджоба, Генацвале!


1934-35

Старый конь борозды не портит


1933

Зеркало для наркома


1931

Блеск и нищета массовки


1929

Одесская рулетка


1927

Птенцы Крыленко становятся на крыло


1925

Диагноз: шахматная горячка


1924

Кто не с нами, тот против нас


1923

Червонцы от диктатуры пролетариата


1920

Шахматный пир во время чумы

Все материалы

 
Главная Новости Турниры Фото Мнение Энциклопедия Хит-парад Картотека Голоса Все материалы Форум