Голоса	Старый Семен
НЕМНОГО О ШАХМАТАХ

О торжественном выходе в свет книги «Из дубля», создававшейся, можно сказать, на наших глазах, мы в свое время докладывали. В этой публикации представлены все истории Старого Семена, связанные с шахматами. В опубликованную ранее подборку "Люди сада "Эрмитаж" внесены дополнения.

Счастливое детство

В детстве я занимался шахматами в одном из московских Домов пионеров. Кружок вел замечательный и милейший человек, И.Д. Березин. Кроме кружка у Иосифа Давидовича были и другие шахматные занятия – играл сам, судил, по-моему, входил в какие-то федерации, заседал и т.д. Кроме того, он сотрудничал с гроссмейстером А.Лилиенталем. Дело в том, что Лилиенталь вел в «Комсомольской правде» шахматный отдел. При этом Андрэ Арнольдович, хотя и долго жил в Союзе, довольно плохо говорил по-русски. И писал за него Иосиф Давидович – то есть Лилиенталь говорил, что он бы хотел сказать, а И.Д. писал. Они были дружны, и Лилиенталь неоднократно приезжал к нам в Дом пионеров, давал сеансы, рассказывал о своей жизни, о Ласкере, Капабланке, Алехине – короче говоря, он играл со всеми чемпионами мира, кроме Стейница.

Когда в 1963 году в Театре Эстрады играли Ботвинник и Петросян, Березин нас, кружковцев, провел на матч. А меня и моего друга Витю – аж в пресс-бюро!

И вот мы сидим в этой комнате, окруженные богами: Таль, Котов, Флор, Лилиенталь – были, наверное, и другие гроссы, но не запечатлелись в памяти – сидим и блаженствуем, и ловим каждое их слово, каждый жест.

И вдруг Лилиенталь зовет Витю: «Витя, подойди, я тебе кое-что на ушко скажу!» И Витя подходит. И Лилиенталь ему говорит что-то на ухо. И я, изнывая от зависти, спрашиваю: «Витя, что он тебе сказал?» И Витя гордо отвечает: «Он сказал, чтобы я постриг ногти!»

Счастливая юность

В шестьдесят девятом году я подрабатывал демонстратором на чемпионате СССР. Конечно, подрабатывал – это громко сказано. Помню, как я стоял в очереди в кассу Госкомспорта. Очередь была длинная. Составляли ее наши олимпийцы, получавшие призовые за Мехико, по нескольку тысяч рублей. Посредине очереди болтались инородные элементы – я и мне подобные любители шахмат. Сумма была несоразмерной моему гигантскому труду – девятнадцать рублей сорок копеек. На нее мы с приятелями хорошо посидели целый вечер, и деньги еще остались.

Чемпионат был отборочным к межзональному – играли все, за исключением Корчного и свежеиспеченного чемпиона мира Спасского. Да и тот иногда приходил в комнату за сценой, где собирались участники. И всех их можно было наблюдать вблизи, причем за любимой работой. Многое сейчас вспоминается.

Помню Александра Зайцева, милейшего человека, блестяще сыгравшего в предыдущем чемпионате в Алма-Ате, достойно боровшегося в матче с Полугаевским – и провалившего этот чемпионат. Жить ему оставалось год.

Помню старика Жуховицкого (он был моложе меня, нынешнего), набравшего в этом сильнейшем по составу турнире пятьдесят процентов. Таля и Петросяна, играющих за сценой блиц. Либерзона, упорно игравшего черными сицилианскую с ранним Фb6. Знаменитую партию Тайманова с Лутиковым из последнего тура.

Помню поразившую меня идею Таля в партии со Штейном (а может, это была теория, не знаю).

В этой позиции он побил ладьей на d6 и на g6-g5 сыграл Лg6.

Помню, как возмущался публикой Петросян, когда Васюков просрочил время в партии с Талем, имея лишнюю фигуру, и зал, болевший за Таля, зааплодировал.

Помню, как тот же Васюков при доигрывании партии с Гуфельдом получил ничейный эндшпиль «король с пешкой против короля» – и играл его до пата.

Помню всегда спокойного Смыслова и всегда нервного Полугаевского. Помню трагический для Таля день доигрывания, когда он, проиграв, казалось, лучшую позицию Фурману, потерял последние шансы на выход в межзональный.

Помню блестящую статью (кажется, в «64») знаменитого драматурга Леонида Зорина, сидевшего каждый вечер в зале и страстно болевшего за Тайманова.

И, самое главное, я помню всегда заполненный зал ЦДКЖ. Возможно ли такое сегодня? И что шахматы с тех пор приобрели, и что потеряли?

Леонид Зорин, Евгений Гик, Марк Тайманов

Как я не стал мастером

Был у меня хороший знакомый, растущий мастер N. Мы часто общались, анализировали.

Он мне все время говорил: «Пора тебе мастером становиться!» Я гордо кивал: да, дескать, пора, давно пора!

А надо сказать, был N не москвич, приезжий. Учился в институте, снимал комнату.

Как-то он мне звонит:

– Помоги вещи перетащить, переезжаю в другую комнату.

Договорились встретиться у метро. Встретились. Он говорит:

– Только у меня просьба. Никому не рассказывай, что ты у меня видел.

– Хорошо, не волнуйся.

Много лет прошло, думаю, можно рассказать. Приходим к нему домой. Такого я, действительно, не мог себе и представить. Вся комната завалена шахматными книгами, журналами. На стене демонстрационная доска (если кто помнит, рижского производства). Вторая доска (без фигур) висит на потолке над кроватью.

Я молчу. Думаю: «Вот фанатик!» А он говорит:

– Я не какой-нибудь Балашов, чтобы по четырнадцать часов в сутки работать над шахматами! Я лучше позанимаюсь восемь часов, но продуктивно!

Тут я и понял, что мастером мне не стать никогда.

С тех пор прошло много лет. Мастер N добился заметных успехов. Выиграл несколько международных турниров. Играл в первой лиге чемпионата СССР. Стал гроссмейстером. Но до уровня Балашова так и не добрался.

Как я не стал гроссмейстером

Дело было почти сорок лет назад. Поймал меня комсорг и говорит:

– Слушай, у нас есть подшефный ЖЭК. И там есть одна старушка, она шахматный кружок ведет. А ты у нас шахматист, перворазрядник. В общем, поезжай туда, дашь детям сеанс одновременной игры.

Я говорю:

– Если там кружок, то, может, там и перворазрядники есть. Как же я им сеанс буду давать?

– Да нет, – отвечает комсорг, – она и сама-то в шахматы играть не умеет. А тем более дети.

Короче говоря, поехал. Прихожу, действительно, очень симпатичная старушка, видно, что детей очень любит. Дети, кстати, уже собрались, сидят – нарядные, в белых рубашках и с октябрятскими значками. За ними мамы маячат. Она меня спрашивает:

– Как вас представить?

– У меня первый разряд.

– Ну я скажу, что вы гроссмейстер!

– Да что вы, гроссмейстеров все по фамилиям знают! (Да, действительно, в то время так и было.) Уж если вам так хочется, скажите, что я кандидат в мастера.

– Ну хорошо, договорились.

И выходит она в круг и громким голосом объявляет:

– Дети, к нам приехал международный мастер такой-то, – и называет мою фамилию.

В общем, когда все закончилось, уходя уже, обогнал я плачущего малыша с мамой. Мама его утешала – не кому-нибудь проиграл, а международному мастеру!

Из истории Центрального Шахматного Клуба

Все Аристотель врет – табак есть божество,
Ему готовится повсюду торжество!
Батюшков, кажется.

Грозный директор ЦШК и всех советских шахмат В.Д.Батуринский был заядлым курильщиком. По Центральному Шахматному клубу он ходил только с зажженной сигаретой в зубах. Другим, однако, курить категорически воспрещалось. Батуринский кричал: «Кого увижу с сигаретой, лишу права играть в шахматы на территории СССР!»

Однажды в выходной день в ЦШК приехали австрийцы – человек тридцать. Были они любителями шахмат из города Зальцбурга. Попросили организовать им матч с московскими любителями. Работники клуба мобилизовали всех, кто пришел в этот день в клуб – и матч начался.

Играть всех посадили в Большом зале ЦШК. Курящие австрийцы немедленно достали сигареты. Глядя на это раздолье, закурили и наши. Зал был весь в клубах табачного дыма.

Я наблюдал эту вольницу из холла перед Большим залом. И тут появляется Батуринский – с сигаретой во рту и в окружении свиты. И смотрит на этот разврат. Затем из зала выходит юноша в свитере и джинсах. В руке – незажженная сигарета. Не говоря ни слова, он подходит к Батуринскому, вынимает у него изо рта сигарету, прикуривает, вставляет ее обратно в вельможный рот и уходит в зал. Возникла немая сцена из «Ревизора». Батуринский хватает ртом воздух. Я, честно говоря, испугался. Сложения он был апоплексического.

Совладав с собой, Батуринский просипел: «Наш или австрияк?» Кто-то из свиты успокоил босса: «Да австрияк, Виктор Давидович, австрияк, не волнуйтесь, наш бы не позволил себе!»

Так благополучно все и закончилось.

Был в этом матче, кстати, еще один интересный эпизод. Перед тем, как судья пустил часы, капитан австрийской команды произнес краткую приветственную речь, после чего вручил противникам вымпел и большую деревянную шкатулку, в которой было уж не помню что, кажется, среди прочего, сигары и бутылка вина.

Поскольку команда ЦШК была собрана наспех, то никакого капитана у наших не было, и все эти невиданные в то время блага были вручены игравшему на первой доске кандидату в мастера Л. Он, по-моему, до сих пор играет в ветеранских турнирах.

Все попытки клубных работников отобрать у Л. не то что шкатулку, а даже и вымпел, он решительно пресек:

– Да пошли вы на ...! Мне дали – значит мое!

И это был, насколько я понимаю, самый большой успех в его длинной шахматной биографии.

Был у меня знакомый, Володя С., мы в соседних домах жили, встречались на улице иногда, болтали.

Он окончил ГЦОЛИФК, шахматную специализацию, и работал в ЦШК. Начальником у него был Батуринский. Однажды они из-за чего-то сильно повздорили, и Батуринский ему говорит:

– Мы с вами вместе работать больше не сможем, делайте выводы.

На что Володя ему ответил:

– Ну, я лично увольняться не собираюсь, а как вы – сами решайте.

После этого, понятно, скандал разгорелся еще сильнее.

Но Володя выводы все же сделал и на следующий день принес на работу большое фото Буденного в рамке и с дарственной надписью: «Дорогому Володе на добрую память от Семена Михайловича», поставил у себя на столе.

И конфликт как-то затих.

Илья Лазаревич Иткин

Москвичи постарше помнят, что известный ныне шахматный клуб на Якиманке был создан и укрепился фактически благодаря одному человеку – Илье Лазаревичу Иткину. Был он, как ни удивительно, отставной офицер. Удивительно потому, что ничего военного не было ни в его облике, ни в манерах. Интеллигентен он был до мозга костей, фантастически добр и как-то очень по-милому бестолков.

Клуб был его любимым детищем. Сейчас, вспоминая то время, я даже не представляю, как удалось этому мягчайшему человеку выбить из районных властей все необходимые решения, согласования, разрешения, добиться финансирования и т.д. и т.п.

Каждый добытый рубль, пошедший на ремонт этого полуподвала, покупку шахмат, инвентаря и прочего наполнял его сердце гордостью. А как любил он всех посетителей – и мастеров, и простых любителей шахмат, как старался, чтобы им было хорошо и уютно!

Кроме клуба, было у него еще два увлечения – фотография и поэт Евтушенко. Фотографировал он увлеченно, хотя и плохо, фотографии вывешивал в клубе, всех водил по клубу и показывал свои «выставки». Поэт был его кумиром, он мог говорить о нем часами. Вспоминаю такой случай. Однажды, зайдя с девушкой в кафетерий, мы встретили там Илью Лазаревича. Взяли кофе с пирожными, и И.Л., будучи вдохновленным присутствием дамы, стал нам рассказывать историю браков и разводов поэта – от Беллы Ахмадулиной до последней (во всяком случае, на тот момент) жены Маши.

Рассказывал он долго и подробно, прерывать его было бы преступлением, Илья Лазаревич весь лучился добротой и радостью. Наконец, рассказ подошел к финалу.

– Но это, друзья мои, – сказал он, – только жены, а так... – тут он немного замялся, – несть числа. Но мы ему все прощаем, – глаза Ильи Лазаревича увлажнились, а голос задрожал от восторга, – за то божественное наслаждение, которое он нам доставляет своими произведениями!

Помню, что Илья Лазаревич даже устроил в клубе фотовыставку «Тридцать лет творческой деятельности Евтушенко». Мэтр пришел, осмотрел. Илья Лазаревич запечатлел это эпохальное событие. На стендах появились новые фотографии.

Однажды, кто-то, уж не помню кто, решил его подразнить и показал эпиграмму Гафта на Евтушенко – довольно злую. Бедный Илья Лазаревич невероятно расстроился. Но на следующий вечер он пришел в клуб бодрый и подтянутый – за ночь был сочинен ответ клеветнику в стихах же. Смысл длинного стихотворения был в том, что Евтушенко – слон, а Гафт – моська, злобно на него лающая. Но вот что волновало Илью Лазаревича – а вдруг эпиграмму написал не Гафт? А он ни за что обидит человека? По зрелом размышлении ответ был назван «Гафту, если это он написал ту эпиграмму».

…Ильи Лазаревича давно уже нет на белом свете. Надеюсь, что не я один его помню и люблю.

Таль

Когда-то я играл с Талем. В футбол. Было это в семьдесят втором году, на пляже, в крохотном эстонском городке Вильянди, где проходил очередной мемориал Ильмара Рауда. Хотя я был (и остаюсь) человеком хилым, но когда он на меня бежал с мячом, я испугался – за него. Тоненькие ручки, тоненькие ножки, исполосованное шрамами от операций тело. Еле увернулся.

Производил он необычайно сильное впечатление, не в последнюю очередь своим необычайным остроумием. Там, в Вильянди, было два турнира: главный, где играли четырнадцать человек – Таль, Суэтин, Шамкович, Дворецкий и другие мастера, и побочный – швейцарка (опен, по-нынешнему).

И вот идем мы все после тура в город, а Геля, жена Таля, говорит:

– Миша, у меня босоножка порвалась. Есть в этом городе сапожник?

Он (мгновенно):

– Конечно, дорогая! Четырнадцать профессионалов, сорок два любителя!

И еще одна острота. В фойе висели таблицы турниров. И вот приходит местная девушка, которую закадрил один мой знакомый, и от нечего делать изучает таблицу швейцарки. И спрашивает у меня:

– А где здесь главный?

– Какой главный? – не понял я.

– Ну главный, главный еврей, – отвечает девушка.

– Таль, что ли?

– Да, Таль!

Когда я утром на пляже ему это рассказал, он обрадовался:

– Пойду Шамковичу скажу, что я главный, а не он!

Окурки Таля

С соседом Фурмана он лично был знаком,
окурки Таля он докуривал тайком!
Pirron. Старому Семену

Окурки Таля… интересная тема для курильщика! Помню, как в шестьдесят восьмом году Таль сорвал аплодисменты зала, когда в матчевой партии с Корчным, находясь в приличном цейтноте, вместо того, чтобы сделать ход, сначала не спеша чиркнул спичкой, закурил и только после этого передвинул фигуру. Помню, что на зональном чемпионате СССР шестьдесят девятого года Таль курил дешевые сигареты без фильтра – «Ароматные» за пятнадцать копеек или «Шипку» за четырнадцать. «Шипка» продавалась в бумажных пачках, запечатанных в целлофан. Таль открывал пачку не как все, он не тянул за красную полоску, чтобы снять целлофан, а острым ногтем распечатывал пачку сверху. Мне так это нравилось, это было так изящно, и это был Таль! Потом еще пару лет я открывал свои сигареты, как он. А в семьдесят втором, в Вильянди, Таль у меня регулярно стрелял сигареты! Жена выдавала ему на партию пачку, но Талю этого не хватало.

Может быть, единственный раз в жизни Таль, человек уступчивый и мягкий (мало кто знает, например, что в шестьдесят первом году Таль хотел сдать неудачно для него складывавшийся матч-реванш, но его уговорили доиграть до конца: «Миша, заплачены деньги за зал, нельзя!»), так вот, этот самый мягкий и уступчивый Таль однажды был готов пойти на серьезный конфликт с советской шахматной федерацией. Дело в том, что наше шахматное начальство решило в очередной раз бороться за здоровый образ жизни шахматистов, и на открытии чемпионата СССР шестьдесят девятого года участникам сообщили, что курить на сцене запрещено. Таль заявил, что этот чемпионат – зональный, по правилам ФИДЕ курение разрешено, и если этот запрет немедленно не отменят, то он даст телеграмму президенту ФИДЕ. Угроза подействовала, и курение было разрешено.

Пушкин и шахматы, или Очерки семейной жизни

Известна фраза Пушкина из письма к жене: «Благодарю, душа моя, что в шахматы учишься. Это непременно нужно в каждом благоустроенном семействе. Докажу после».

Это как теорема Ферма. Тот тоже написал – сейчас, дескать, некогда, докажу как-нибудь потом.

С Ферма не спорю, а с Пушкиным попытаюсь.

Был у меня один знакомый мастер. И была у него жена, тоже шахматистка. Кажется, была и дочка. Все было, казалось, хорошо. И вдруг они развелись. Прошло какое-то время, встречаю его. Сели поговорить. И я спросил – в чем дело, что случилось?

– Да ты понимаешь, у нее была отложенная позиция, важная. И она попросила посмотреть. Я всю ночь анализировал, потом пошел к Геллеру. С ним посмотрели еще часа три. Прихожу домой, показываю ей все, что наработали, а она мне – ты дурак и ничего не понимаешь. Ну и как можно после этого с ней жить?

Вспоминается и другая история. Лет тридцать тому назад в ЦДСА проходил международный турнир с очень сильным составом. Вообще, в этом зале часто проходили шахматные соревнования – можно вспомнить матч на первенство мира Гаприндашвили – Кушнир, претендентские матчи Корчной – Таль, Корчной – Геллер.

Зал был всем хорош, особенно летом: большие окна выходили в сад, видны были кроны деревьев. Единственный недостаток – далеко от метро, пешком минут двадцать. И вот как-то я шел с турнира к метро.

Начался сильный дождь, и я спрятался под деревом. А там уже стояли В.В. Смыслов и его замечательная супруга, Надежда Андреевна. Которая, как известно, в шахматы не играет, но позицию понимает. И она строго выговаривала Василию Васильевичу:

– Стыд и срам, Вася! Белыми, в семнадцать ходов вничью! И с кем! С этим сапогом Гипслисом!

Василий Васильевич смущенно молчал и даже не пытался оправдаться. Вот как выходит – жена в шахматы не играет, а семья замечательная!

Но с другой стороны, не все так просто. Есть аргументы и за точку зрения Пушкина. Вот что может получиться, когда жена (да и муж) не играют в шахматы.

Как-то один знакомый меня спросил:

– У тебя никого нет линзы отшлифовать для телескопа?

Единственный, кого я мог вспомнить, Барух Спиноза, к тому времени (сообщаю молодым читателям) уже умер. Я говорю:

– А зачем тебе, Шурик, линзы?

– Да понимаешь, я с женой помирился. Надо же дома какое-нибудь занятие иметь. Вот решил телескоп построить.

– Зачем же так сложно! Не проще рыбок разводить? Или что-нибудь еще?

– Да я уже все это обдумывал! Рыбки – это значит дома сидеть!

– А телескоп?

– Да я уже на крыше место присмотрел!

В общем, вопрос остается неясным.

Если сразу не разберешь

Как отличить хорошего человека от плохого? Все зависит от критериев. Вот что рассказал мне когда-то один, ныне покойный московский мастер.

– Карпов – плохой человек, а Корчной – хороший!

– Почему? – спросил я.

– Вот я играл в командном первенстве страны за «Труд». Талоны поменял на деньги, за неделю их и пропил, сижу в номере, тоскую. Телефон звонит: «Толя, это Виктор Львович. Зайди ко мне в номер». Прихожу, а там! Полный стол, водка, закуска! Наливает мне стакан. «Толя, пей!» Хороший человек!

– А Карпов?

– Вот я играл в шевенингене, когда Карпов мастером становился. Ему было пятнадцать лет, он с матерью приехал. Мать ко мне подходит: «Толя, сыграй с моим сыном вничью». Я говорю – пожалуйста, нет вопросов. Сыграл. Она принесла одну бутылку. Я думал, две принесет. Пить со мной отказалась. У такой мамаши какой может быть сын?

Случай посложнее

В восьмидесятом году, будучи в Эстонии, познакомился я с неким Х., сильно пьющим эстонцем лет за пятьдесят. В молодости, в начале пятидесятых годов, он подавал большие надежды, играл в полуфинале Союза, выступал за команду Эстонии на разных командных соревнованиях (недавно, кстати, я обнаружил ссылку на одну его партию в четвертом томе «Моих великих предшественников» Каспарова). Потом за пьяную драку, чуть ли не с Иво Неем, был дисквалифицирован, и спустя много лет вернулся к шахматам, но уже чисто по-любительски.

И вот сидим мы с ним в ресторане, разговариваем, и я его спрашиваю:

– Вы ведь были знакомы с Кересом?

– Да, я с ним играл в одной команде, и не один раз!

– И скажите, что он был за человек?

Тут он глубоко задумался и как-то неуверенно сказал:

– Ну я не знаю, пил ли он.

У советских собственная гордость

В начале семидесятых годов в Испании проходил женский межзональный турнир. Когда все закончилось, советские участницы возвращались домой через Париж. Там, уж не знаю как, им удалось задержаться на пару дней – экскурсии, покупки и прочее.

– И вот, – рассказывала мне одна из них, – удалось удрать от всех остальных. И я решила поехать на Пляс Пигаль, посмотреть, что это такое. Проститутки, клиенты, сутенеры! Так интересно! И ко мне даже один пристал! – гордо закончила она свой рассказ.

Особенности национального пьянства, или Почему Россия не Эстония

Дело было лет тридцать пять тому назад. Одна известная советская шахматистка поехала в Эстонию играть в шахматы. И за ней стал ухаживать один эстонец. И пригласил ее в компанию.

Тут надо кое-что объяснить. В Эстонии тогда (а может, и сейчас) выпивали так: наливали спиртное в рюмку или стакан, или что там еще было – и пускали по кругу. Каждый выпивал по глотку, что-то не спеша говорил и передавал рюмку следующему. Процедура небыстрая. Сам я однажды несколько часов распивал с двумя эстонцами четвертинку из ликерной рюмочки.

Итак, ее пригласили в компанию – двенадцать мужчин, она и две бутылки водки. Емкость была – пивная кружка. Хозяева вылили туда бутылку – и первый глоток предложили даме. Дама сначала повыпендривалась: водку она не любит, нет ли вина и т.д. Но хозяева уверили ее в своем к ней безусловном уважении и восхищении ее красотой и шахматным талантом. После чего она и выпила залпом всю эту кружку.

– А откуда я знала, что у них так принято? Мне налили – я выпила! – говорила она потом.

Полезна ли поэзия?

На рубеже 1964-65 годов в Киеве проходил очередной чемпионат СССР.

В те времена все было по-другому – театральный зал, публика, заметки в газетах (и не только спортивных). Издавался и специальный бюллетень – партии, отчеты о каждом туре, интервью, письма болельщиков и пр.

Отвлекаясь от темы, думаю, что самый яркий материал в этом бюллетене – большая статья Д.И.Бронштейна «О наболевшем», где он говорил о проблемах, видных в то время (1964 год!), может быть, только ему и сейчас ставших очевидными всем. Очень жаль, что статья эта прочно забыта. Как и многие другие великолепные статьи Д.И. – такие, например, как «Почему я проиграл Ларсену» или «Я учусь играть, как все». Забыты и комментарии Бронштейна к двум матчам на первенство мира – матч-реваншу Таль – Ботвинник (в ежегоднике за 1961 год) и матчу Петросян – Спасский (1966) в «Шахматной Москве». Завидую библиофилам, у которых есть все эти материалы!

Так вот, в одном из первых номеров бюллетеня были напечатаны такие стихи читателя:

Молодец Бронштейн Давид!
Сам он невелик на вид,
А нацелился он вдаль –
Золотую взять медаль.
Что ж, желаю Вам успехов,
Дорогой Давид Бронштейн!
Победить таких стратегов,
Как Корчной, Холмов и Штейн.

Победил в чемпионате блестяще игравший Корчной. Бронштейн сыграл тоже очень хорошо, занял второе место. Мог бы стать и первым, но проиграл три партии – Корчному, Холмову и Штейну.

Верна ли статистика?

Кто из шахматистов, провалив очередной турнир, не вздыхал про себя: «Если бы я там не зевнул пешку, а сям согласился бы на ничью, а еще в этой партии дал бы мат в три хода, то я бы...» Некоторые любят говорить это вслух. Гроссмейстер В.Алаторцев, как мне рассказывал один его приятель, пошел дальше: он тщательно хранил таблицы всех соревнований, в которых участвовал. Но его таблицы резко расходились с официальными – каждую свою партию гроссмейстер тщательно и беспристрастно анализировал, и в таблицу ставил не фактический результат, а тот, который считал справедливым. Если бы так поступали и все остальные! Как причудливо изменилась бы шахматная история!

Проблемы языкознания

Сто лет назад ныне покойный Леонид Штейн рассказывал в компании следующую историю. Когда он впервые стал чемпионом СССР, то по возвращении во Львов был принят первым секретарем обкома партии. В «дружеской беседе» (так это тогда называлось) первый секретарь спросил у Штейна, собирается ли он продолжать образование, и если да, то в каком направлении. Штейн сказал, что хотел бы выучиться на журналиста (а может, на историка, сейчас уже не помню).

Через некоторое время Штейну позвонили из обкома и сказали, что он может поступать во Львовский университет. Чтобы молодым было понятно, о чем идет речь, скажу, что в те годы на Украине евреи испытывали очень серьезные трудности при поступлении в вузы, большие даже, чем в России. Да и с другой стороны, Штейн в школе отнюдь не был отличником.

И Штейн стал сдавать экзамены. К нему был приставлен специальный человек, который следил за тем, чтобы экзаменаторы его не заваливали.

– И вот, – рассказывал Штейн, – сдаю я историю. А историю я знал, но так… В общем, можно было пятерку поставить, а можно и двойку. И я беру билет, готовлюсь, начинаю отвечать. А «приставленный человек» сидит в аудитории. И экзаменатор у меня спрашивает: «А почему вы отвечаете не на ридной мове?» А я ему по-украински же говорю, что могу и на ридной, но русским владею лучше. На что он мне, тоже по-украински, говорит: «Продолжайте!» И начинает меня сыпать. Но не спеша, а с растяжкой, получая от этого удовольствие. А «приставленный» вдруг встает и выходит. А я держусь изо всех сил, но дело идет к концу. И тут входят «приставленный» и проректор. И проректор садится рядом с экзаменатором и слушает. А тот продолжает меня валить. Тут проректор отзывает его в сторону и что-то шепчет на ухо. Такого изумленного лица я в жизни не видел. В общем, поставил он мне четверку.

Кое-что о слепых

Кто не слеп, тот видит.

Л.П. Берия

Эту историю когда-то рассказывал молодой (тогда) мастер Борис Гулько.

Но сначала, для справки, немного о слепых шахматистах. Во-первых, ими считались не только настоящие слепые, но и плохо видящие. Некоторые из этих вполне зрячих людей играли за советскую команду на разных официальных соревнованиях. Что же до настоящих слепых – кто играл с ними турнирные партии, конечно, помнит, как это было непросто. Специальная доска с втыкающимися в нее фигурами, которые слепой противник при своем ходе постоянно ощупывал руками. Часы тоже были переделаны: минутная стрелка была выведена наружу, за стекло, последние пять минутных делений отмечались выпуклыми точками, чтобы слепой мог определить в цейтноте, сколько времени у него осталось. Сделав ход, надо было его объявлять вслух. Да и играть было психологически трудно.

Так вот, Гулько играл турнирную партию со слепым мастером Р. Боря делает ход, затем объявляет его вслух. Слепой партнер щупает фигуры, думает, отвечает. И так они играют, играют, а потом Боря зевает слона. «И я еще не успел руку отпустить, не то что ход объявить, а он уже моего слона хапнул!»

За кого болеть?

Лет двадцать пять тому назад один мой сослуживец, к шахматам не имевший никакого отношения, говорит мне:

– Что у вас в шахматы одни евреи играют! Я вот болею за Борю Гулько!

Пришлось дома порыться в груде журналов. Нашел хорошую фотографию в рижских «Шахматах», принес ему. С тех пор он за шахматы не болел.

Маэстро

Известный советский мастер В.А. Люблинский, участник послевоенных финалов первенства СССР, будучи уже в весьма солидном возрасте, работал тренером в одном из московских вузов. В его обязанности входила, в частности, игра за команду в первенстве вузов. Однажды Люблинский играл с каким-то студентом, перворазрядником. Мастерство сказалось быстро, В.А. выиграл фигуру, но партнер продолжал играть как ни в чем не бывало.

Люблинский возмущенно сказал:

– Как вам не стыдно! С маэстро играть без фигуры! Какое неуважение!

На что цветущая молодость ответила:

– Какой ты на … маэстро! Маэстро – это Капабланка!

Кем должен быть гроссмейстер

Как-то на форуме сайта ChessPro оживленно обсуждалась тема: должен ли шахматист быть аскетом и всего себя отдавать спортивной борьбе, или эпикурейцем. Что больше способствует успехам?

В связи с этим вспомнился московский (а ныне американский) гроссмейстер Анатолий Лейн. Он настолько любил шахматы, что, например, гуляя по Тверскому бульвару, мог подсесть к двум играющим партию пенсионерам и часами молча наблюдать за их шахматным творчеством.

Но когда друзья дразнили его: «Толя, ты же фанатик!», он возмущался: «Какой же я фанатик, я иногда выпиваю!»

Жалко

Лет двадцать назад к моей маме часто приходила в гости красавица Даша К., дочь очень известного русского поэта. Поэт, человек драматической судьбы, был большим любителем шахмат, даже иногда печатался в «64». Желая сделать ему приятное, я сказал Даше:

– Вашему отцу будет интересно почитать эту книгу.

И дал ей библиографическую редкость: книгу М. Левидова «Стейниц, Ласкер». В свой следующий визит Даша принесла мне новый сборник поэта со словами:

– Отец благодарит вас за книжку и дарит свою.

Вот и все.

Зачем я все это написал? Двадцать лет прошло – а книжку жалко!

Богатырчук

Вот что когда-то, сто лет назад, рассказывал мне один киевский любитель.

Он до войны был знаком с Богатырчуком. Как известно, Богатырчук имел с Ботвинником счет +3 =2 -0. Он считал Ботвинника бездарью – и для доказательства этого тезиса рассказывал такую историю.

В 1935 году в Московском международном турнире за первое место боролись Ботвинник, Капабланка и Флор. Богатырчук играл с Флором и партию отложил. К нему подошёл Капабланка и предложил посмотреть отложенную. Пришли в номер к Богатырчуку, тот расставил позицию. Капабланка посмотрел на нее секунд десять, а потом сказал:

– На выигрыш Вам здесь играть опасно, а ничью вы делаете так: короля сюда, пешки ставите так и так... – ну и так далее, то есть показал нужную расстановку фигур, стойку.

На этом совместный анализ и закончился. Капабланка ушёл, а Богатырчук лёг спать. Его разбудил стук в дверь – Ботвинник, Рагозин, ещё какие-то ленинградские мастера:

– Ну что, Федор Парфеньевич, выигрываете у Флора?

– Как выигрываю, Капа сказал, надо делать ничью!

– Ну что вы заладили – Капа, Капа! Тут все форсированно!

«И показывают варианты, – рассказывал Богатырчук. – И тут выиграно, и там. Везде, в общем. Заморочили мне голову. И я так и сыграл, как они советовали. И просчитался – варианты-то были с дырой. Сижу, мучаюсь. Появляется Капабланка, смотрит на доску, говорит:

– Я же Вам сказал, что нельзя на выигрыш играть!

И уходит».

Как вы понимаете, за достоверность истории не отвечаю – но слышал ее своими ушами.

Борис Николаевич

Борис Николаевич Д. работал в клубе «Буревестник», занимался судейством. Военный-отставник, он проводил в клубе все свои вечера. Днем же вел детский шахматный кружок при ЖЭКе.

Был Борис Николаевич сердечник. Он не пил и не курил. Зато нюхал табак. Как-то он, по моей просьбе, дал мне попробовать щепотку. Для тех, кто не в курсе, скажу, что ощущение чрезвычайно сильное, напоминающее, уж простите, оргазм.

Работник он был добросовестный, но чрезвычайно бестолковый. Ему принадлежало, я думаю, уникальное, никем не превзойденное достижение. В турнирной таблице он поставил одному сопернику ноль, а второму пол-очка. Дело было так. В кандидатском турнире доигрывались отложенные партии. В частности, кмс Т. пытался сделать ничью в партии с кмс Х. Борис Николаевич вскрыл конверт, пустил часы. Х. в клубе еще не появился. Т. при включенных часах в другой (неигровой) комнате смотрел свою безнадежную позицию, двигая фигуры. Через какое-то время пришел Х. – навеселе. Увидел анализирующего Т., сказал ему: «Смотришь? Все равно тебе ничего не поможет!», пошел в игровой зал, сел за доску и быстро доигрался до ничьей. Тут он вспомнил, что Т. анализировал во время игры, и пожаловался Борису Николаевичу. Тот, по зрелом размышлении, объявил свое решение:

– Поскольку Т. грубо нарушил правила, я засчитываю ему что? Поражение, то есть ноль! Но поскольку Х., во-первых, пришел на доигрывание нетрезвым и, во-вторых, не смог выиграть, я ему ставлю что? Ничью или, другими словами, пол-очка!

Помню и другой случай – Борис Николаевич проводил семинар для подмосковных судей. Его спросили:

– Может ли Загорская городская федерация присваивать первый разряд и звание кандидата в мастера?

– Отвечаю на ваш вопрос, – сказал Борис Николаевич, – Загорская городская шахматная федерация – запишите это, товарищи – имеет право присваивать первый разряд и звание кандидата в мастера по шахматам, если – это очень важно, товарищи! – если такое право ей предоставлено!

Неприличная история

Ходил в клуб «Буревестник» странный и смешной человек. Звали его Евгений Аркадьевич, фамилия его… Ну пусть будет – Лифановский. Было ему лет сорок пять. Небольшого роста, плохо одетый, с рыжей бородой. Всегда носил с собой туго набитый портфель. Играл он в турнирах третьего разряда. Шах всегда объявлял так громогласно, что все пугались от неожиданности. Был он сексуальный маньяк и любил рассказывать о своих подвигах. Рассказы были однообразны:

– Рассказать тебе забавный случай?

– Расскажи, Евгений Аркадьевич!

– Иду я мимо Курского вокзала. Вижу – стоит красавица (женщины у него все были красавицы). Я говорю: «Красавица, поехали ко мне!» А она: «А водка у тебя есть?» «Водки нет, но есть портвейн "Три семерки"»! «Поехали!» Ну приехали, она мне спинку помыла, я ей спинку помыл. Потом кинул ей три палки. Забавный случай?

– Забавный.

– Еще рассказать?

– Ну расскажи.

– Иду я мимо Казанского вокзала. Вижу – стоит красавица. Я говорю: «Красавица, поехали ко мне!» А она: «А водка у тебя есть?» «Водки нет, но есть "Лидия!"»

Ну и так далее. Рассказывать он мог бесконечно. Менялось место встречи с красавицей – это мог быть Ярославский или Ленинградский, или еще какой-то вокзал. Менялся предлагаемый напиток. Финал был всегда один и тот же. «Потом кинул ей три палки. Забавный случай?»

Разнообразие в его жизнь и рассказы вносил регулярно проводившийся Московский кинофестиваль. Дело в том, что в те годы – сообщаю молодым – видеомагнитофонов еще не было, фильмы смотрели в кинотеатрах. А в покупаемых государством иностранных картинах эротические сцены просто-напросто вырезали. На фестивале же эти фильмы шли без купюр, и Лифановский всеми правдами и неправдами попадал на просмотры. И в результате:

– Рассказать тебе забавный случай?

– Ну расскажи, Евгений Аркадьевич!

– Смотрел я настоящий эротический фильм. И то показывали, и это… Да!.. Потом свет зажегся, а рядом со мной красавица сидит. И говорит: «Смотреть такие фильмы – только расстраиваться!» А я говорю: «Красавица, а зачем расстраиваться, можно поехать ко мне, и будет не хуже, чем в фильме!» А она спрашивает: «А водка у тебя есть?»

Далее рассказ терял оригинальность.

Потом Лифановский куда-то пропал. И встретил я его случайно лет через десять, на улице.

– Куда идешь, Евгений Аркадьевич?

– К одной красавице! Рассказать тебе забавный случай?

– Ну расскажи.

– Иду я мимо Павелецкого вокзала, – начал он. Далее все шло по каноническому тексту, за исключением финала. Теперь он звучал так:

«Кинул ей палочки три».

Молодость, глупость

Мне было пятнадцать лет, и я играл в турнире первого разряда. Дело было в полуподвале на проезде Серова. Лето, окно открыто, мой столик – под окном. Противник был старше меня лет на 10 – высокий красивый Александр (или, как звали его друзья, Сандро) Светлов, сын знаменитого Михаила Светлова.

Я в те годы относился к шахматам со всей серьезностью, даже готовился к партии. В дебюте я пожертвовал пешку за инициативу, получил перевес, затем долго рассчитывал и провел решающую и, как мне тогда казалось, очень красивую жертву фигуры.

А Сандро в это время куда-то отошел от доски. Наконец, он появляется, садится за доску, посмотрел на позицию минуту-другую, потом отвлекся – в окне показались женские ножки. «Девушка, прыгайте сюда!»

Потом он сделал еще несколько ходов и сдался. И в хорошем настроении ушел.

Я ехал домой, но обычной радости от победы не испытывал. И вообще, не фигуры хотелось жертвовать. Хотелось чего-то другого.

Шариковая ручка

Дело было так. В шахматный клуб «Буревестник» зашел какой-то немец из ФРГ. И попросил директора, Евгения Александровича Журавлева, дать ему партнера – поиграть блиц. И я попался Журавлеву на глаза.

После того, как играть мы закончили, немец сделал мне очень ценный по тем временам подарок – немецкую шариковую ручку. И спросил меня на чистом немецком языке – по каким дням работает ваш клуб?

А надо сказать, что немецкий я учил. И в школе, и в институте. Но сказать не мог ни бельмеса. Я ли в этом виноват, система ли преподавания – не суть важно.

Итак, он меня спросил, и вопрос я понял. Но вот дать ответ… В голове моей замелькали слова – доннерстаг, динстаг, зонтаг, фрайтаг… Короче, я вспомнил все семь слов. Но вот какое из них какой день обозначает – от волнения из головы выветрилось начисто. «Ничего! – подумал я. – Вот он мне скажет, какой сегодня день недели, и я вспомню всю цепочку». Я напрягся и произнес: «Хойте у нас чего?»

На этом мой разговорный немецкий и закончился. Больше я даже и не пробовал.

Справка для молодых читателей .

Подарок – шариковая ручка – был тогда действительно очень ценным. Я его потом через одного приятеля поменял у известного шахматного журналиста и переводчика В.Мурахвери на английскую, кажется (а может, шотландскую), «Записную книжку шахматиста». Где я увидел секретную по тем временам (1971-й год) информацию – рейтинг-лист. Дело в том, что на первом месте шел с огромным отрывом Фишер. А нам тогда это знать было не положено.

Эдик

Мой друг, кандидат в мастера Эдик Р. был человеком темпераментным. Высшим его шахматным достижением было то, что однажды он изумил Тиграна Вартановича Петросяна.

Это было так. Мы с Эдиком подрабатывали демонстраторами на чемпионате СССР 1969 года. Петросян, как известно, был глух. У него был слуховой аппарат. На партию Тигран Вартанович аппарат выключал, чтобы тот не шумел и не мешал думать. И вот на сцене перед началом тура Петросян, уже выключив свой аппарат, обсуждал с одним из судей вчерашнее происшествие – накануне Васюков, играя с Талем, просрочил время, имея лишнюю фигуру и выигранную позицию. Зал, болевший за Таля, зааплодировал. И Петросян этим был возмущен. Он говорил громко, как все глухие. А Эдик стоял сзади, Петросян его не видел. И вдруг Эдик выскакивает у него из-за спины и кричит:

– Правильно, Тигран Вартанович!!!

Тот даже инстинктивно отшатнулся и заслонился рукой – кто-то незнакомый выскочил, что-то орет, а что – не слышно!

Неудачи Эдик переживал тяжело и бурно. Проиграв турнирную партию, обычно объяснял партнеру, что в шахматах тот ничего не понимает. Иногда ошарашенный соперник пытался возражать. Но Эдик быстро ставил его на место. Помню, одному такому спорщику он сказал: «А жене, небось, говоришь, что шахматист!»

Однажды мы с ним играли за команду завода имени Орджоникидзе, в первенстве профсоюза машиностроителей. Хотя ни он, ни я на этом заводе не работали. Были мы «подставными». Нехорошо, конечно. Хотя, честно говоря, это не самый большой грех в моей жизни.

В тот день мы играли на выезде против ЗИЛа. Эдик играл на первой доске. Противником его был мастер Лебедев. Он был уже немолод, лучшие годы его прошли. Но мастерства хватило, Эдика он обыграл легко и быстро. Остальные партии матча еще продолжались, а Эдик уже громко объяснял мастеру, что такому сапогу он еще в жизни не проигрывал, что настолько ничего не понимать в позиции, как мастер – это надо уметь и т.д. и т.п. Лебедев был очень обижен, пытался приводить какие-то аргументы – в его активе были и победы над гроссмейстерами, и участие в полуфинале Союза, но Эдик быстро его подавил голосом и напором. Разругались они вдрызг.

А дело тем временем шло к завершению. И приближался самый важный момент. Дело в том, что на каждый матч профком завода Орджоникидзе выдавал шахматистам десять рублей. На них покупались две бутылки водки, колбаса и хлеб. Оставалось только выпить водку, поговорить и разъехаться по домам.

И тут выяснилось, что пить-то не из чего. Стакана нет и взять негде. Команда собралась на совещание.

– Слушай, Эдик, – сказал я, – подойди к Лебедеву, у него наверняка есть стакан.

– Как я к нему подойду, когда мы с ним только что…ну ты видел.

– Да ладно, все это мелочи! Иди!

И Эдик подошел к все еще красному от обиды мастеру и сказал:

– Ладно, маэстро, бывает, чего уж там! Играешь ты хорошо! Пойдем лучше с нами выпьем. Стакан у тебя есть?

Через полчаса они были уже друзьями.

Чего-то вспомнилось...

Тринадцатилетним мальчиком я стоял у