 | Энциклопедия. 1941 год. Матч-турнир на звание абсолютного чемпиона СССР |
|
Сергей ВОРОНКОВ, журналист, историк |
 |
ОПЕРАЦИЯ "МАТЧ-ТУРНИР" |
Любое дело, что свершилось тут,
Постыдным оно было или славным,
Бог неизбежно призовет на Суд.
Всё тайное однажды станет явным!
Из книги Экклезиаста (перевод Г.Плисецкого)
После 12-го чемпионата Ботвинник два месяца пребывал в шоке, и было отчего: все надежды на скорый матч с Алехиным в одночасье рухнули!.. Конечно, можно было попытаться вернуть титул в следующем чемпионате, намеченном на август 1941 года, но ждать так долго он не мог. Да и где гарантия, что это удастся? Положение казалось безвыходным… И тут ему в голову пришла спасительная идея:
"В декабре я послал письмо Снегиреву (завотделом шахмат Спорткомитета), где иронизировал по поводу того, что чемпионом страны, то есть лидером советских шахмат, должен стать победитель матча Бондаревский – Лилиенталь (оба они – шахматисты большого таланта, но высших шахматных достижений у них не было), в то время как у Кереса или у Ботвинника уже были крупные достижения в международных турнирах.
Снегирев и сам сознавал, что этот матч для противоборства с Алехиным значения не имеет; он понял мой намек и взялся за дело – как всегда, бесшумно и энергично. Как он сумел убедить начальство – не знаю, он этого не рассказывал, но месяца через два было объявлено об установлении звания "абсолютного" чемпиона и проведении матч-турнира шести победителей чемпионата в четыре круга. Смысл, который вложил Снегирев в понятие "абсолютный", был ясен: именно абсолютный чемпион СССР должен играть матч с Алехиным".
Ай да Снегирев, ай да орел… Это ж надо, какое дело в одиночку провернул! Ему лишь намекнули на внеочередной чемпионат, а он на тебе: и всего шесть участников, и в четыре круга, и в лучших залах двух столиц, и с кучей дней для доигрывания, и жить-то в лучших гостиницах, и кушать-то от пуза… Ну прямо джинн из бутылки, а не шахматный клерк!
 |
Ладно, к чему притворяться. Ежу понятно, что весь этот матч-турнир придумал сам Ботвинник. Какое начальство мог "убедить" Снегирев, если его собственный начальник, председатель Спорткомитета Снегов, относился к Ботвиннику недружелюбно и не стал бы ему в угоду отменять уже объявленный матч на звание чемпиона СССР… Но как же тогда Ботвиннику удалось всё устроить? "Упорно циркулировавшие по Москве слухи, – пишет Авербах, – говорили, что дело это было решено совсем не Снегиревым, а секретарем Ленинградского обкома партии Ждановым (тогда одному из самых влиятельных людей страны), к которому обратился за поддержкой Ботвинник". Что ж, версия возможная. Но если вспомнить, кто в 39-м дал добро на матч с Алехиным и кому написал Ботвинник в 43-м с просьбой создать ему условия для занятий шахматами, то напрашивается другой адресат: Молотов! В отличие от Жданова, он знал о переговорах с Алехиным, и ему не надо было объяснять цель матч-турнира. И еще одна зацепка: поначалу сообщили, что соревнование пройдет в Москве, и только потом первые два круга отдали Ленинграду…
Почему Ботвинник хотел остаться в тени, понятно. Зачем брать на себя ответственность за срыв матча Бондаревский – Лилиенталь, что было грубым нарушением их законных прав? Да и в глазах коллег не хотелось выглядеть интриганом, готовым на всё ради возвращения чемпионского титула. А так он всегда мог кивнуть на начальство: дескать, им там, наверху, виднее. Вот и в предисловии к сборнику матч-турнира он пишет: "Я так был напуган своей игрой в XII чемпионате, где разделил 5-6-е места, что рассчитывал в матч-турнире лишь улучшить свой результат…" Лукавит Михаил Моисеевич, ох лукавит. Стал бы он заваривать такую кашу, чтобы "лишь улучшить свой результат". Нет, ему кровь из носу нужна была победа, только победа!
Помните, как Снегирев взялся за дело? Бесшумно! Чтобы максимально повысить свои шансы, Ботвиннику необходимо было как можно дольше держать в неведении остальных участников матч-турнира. Сообщение о нем появилось в "64" только 19 февраля – всего за месяц да старта, да еще сперва вместо марта указали апрель! Понятно, что подготовиться толком никто не успел… А вот Ботвинник и не скрывает, что "первые два месяца 1941 г. усиленно готовился к матч-турниру" ("Избранные партии", 1949). И в турнирном сборнике не без гордости пишет: "Я готовился к турниру долго и успешно". А знаете где? "Жили (с Рагозиным) в доме отдыха Ленинградского горкома партии в Пушкине, напротив лицея. Днем ходили на лыжах, анализировали, а вечером играли. Подготовился я физически, технически и морально отлично, появился вкус к игре"… Неужели он и впрямь считал, что цель оправдывает средства?
Лилиенталь вспоминает, что, успокоенный обещанием (уж не Снегирева ли?) объявить их с Бондаревским без всякого матча чемпионами СССР, он укатил в Сибирь на гастроли. "Вдруг я получил депешу от председателя Спорткомитета Снегова немедленно вернуться в Москву, чтобы участвовать в так называемом абсолютном чемпионате. Это известие было для меня словно удар обухом по голове. Я был крайне зол: такого турнира просто не ожидал. Да и не подготовлен я был к такому соревнованию". А Бондаревский спустя годы жаловался Кересу: "Я был просто малоопытным, надо было отказаться, и всё!" Вальтер Хеуэр с иронией добавляет: "Интересно, как бы это получилось у Игоря Захаровича?"
Керес, соглашаясь на участие, видимо, не отдавал себе отчета, что поставлено на карту. Ни предыдущий чемпионат, ни это соревнование он не связывал с розыгрышем звания чемпиона мира и жестоко поплатился за свою наивность. Если до этого в Кересе видели главного претендента (ведь он дважды обогнал в турнирах Ботвинника), то после матч-турнира его соперник имел все основания заявить: "Стало ясно, кто должен играть с Алехиным".
Наивность Кереса проявилась и в том, что даже спустя четверть века он не понял всю глубину затеи Ботвинника со званием абсолютного чемпиона. "Что означает этот титул применительно к шахматам, мне до сих не ясно", – признался он в книге "Сто партий". Хотя смысл новшества (помимо тайного: определение кандидата для матча с Алехиным) "знающие" люди разъяснили уже тогда. Котов: "Выяснилось, что абсолютный чемпион теряет свое звание только в единоборстве, в матче с другими претендентами на звание. В турнирах же, даже первенствах СССР, он может занять любое место и сохранить свое почетное звание". Флор: "Устройство таких матч-турниров позволит в дальнейшем абсолютному чемпиону вступать в борьбу за свое звание с победителем ежегодных чемпионатов, если кто-либо другой окажется там победителем".
В этих объяснениях, правда, одно неясно: как же все-таки будет отстаиваться звание – в матч-турнире "с победителем" или в матче "с другими претендентами"? Путаница была вызвана тем, что сами толкователи, видно, плохо представляли себе будущее. Ведь они писали до матч-турнира, а открыть все карты Ботвинник собирался лишь после него: если бы выиграл кто-то другой – был бы матч-турнир, а вот выиграй он – тогда матч!
Почему я так думаю? В турнирном сборнике он прямо пишет: "Абсолютный чемпион – это звание, которое определяется в матчевой борьбе". И поясняет в скобках: "Известно, что система розыгрыша звания чемпиона мира в матчах вполне себя оправдала". В матчах! А экзаменовать каждый раз чемпиона в матч-турнирах – нелепость, да и только (единственный в истории матч-турнир на первенство мира был вызван чрезвычайными обстоятельствами – смертью Алехина, когда шахматный мир остался без чемпиона)…
Подобную схему Ботвинник и задумал выстроить в советских шахматах, превратив чемпионаты страны в своего рода турниры претендентов, выявляющие кандидата на матч с абсолютным чемпионом. Подоплека ясна: "напуганный своей игрой в XII чемпионате", он решил впредь оградить себя от таких "случайностей". Пусть они там выясняют между собой отношения, бьются не щадя живота, растрачивая силы, нервы и дебютные новинки, а он понаблюдает со стороны, чтобы затем в лабораторной тиши разобрать по косточкам партии "кандидата". Недаром он слывет гением подготовки! А подготовиться к одному, даже очень сильному, противнику легче, чем к двум десяткам разных по силе и стилю шахматистов, с иными из которых встречаешься за доской впервые (известно, что в таких случаях Ботвинник играл менее уверенно). Но даже в матчах отлаженная система подготовки не могла гарантировать успеха. Поэтому, став чемпионом мира, Ботвинник на случай поражения пробил сначала тройной матч-турнир (с участием нового чемпиона и очередного претендента), а потом и матч-реванш. Как оказалось, не зря: только благодаря этому ему дважды удавалось вернуть себе корону… Вот интересно: если б его схема прижилась, абсолютный чемпион тоже получил бы право на матч-реванш?
МИРАЖИ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
Не люблю слово "уникальный", но такие воспоминания иначе и не назовешь. Евгений Романов – многолетний руководитель Народно-трудового союза, основатель журнала "Грани" и издательства "Посев". НТС был самым непримиримым борцом с советской властью, твердо веря, что "коммунизм умрет, Россия не умрет". Недаром КГБ считал эту организацию своим врагом номер один.
Знали ли на Лубянке, что глава НТС еще и страстный шахматист? Конечно. Ведь до войны он жил в Днепропетровске, участвовал в турнирах и как шахматный журналист побывал на многих крупных соревнованиях, в том числе на матч-турнире 1941 года. Правда, тогда его звали Евгением Романовичем Островским…
О книге "В борьбе за Россию" (Москва, 1999) я узнал от Юрия Львовича Авербаха, который, оказывается, дружил до войны с Островским и даже общался с ним потом за границей! Первый раз – на межзональном в Стокгольме (1952). "Помню, во время партии поднимаю глаза и… вижу Островского, который стоит у столика! Когда рассказал маме о нашей встрече, она сожгла все письма от Жени, которые были у меня… На следующий год он приехал в Цюрих на турнир претендентов, мы опять пару раз поговорили, хотя это было небезопасно: шутка ли, общение с руководителем НТС! Последний раз виделись на олимпиаде в Ницце в 1974 году…"
Вначале я хотел ограничиться фрагментом о матч-турнире, а потом подумал: книга издана мизерным тиражом, так зачем мелочиться? В рассказе о своей юности автору удалось хорошо передать дух времени, вдобавок его судьба позволяет понять, почему так много талантливых, интеллигентных ребят оказалось тогда в шахматах.
Романов: "Не помню, когда я начал играть в шахматы, но во всех школьных турнирах выступал с успехом, играл и дома. Начал покупать книги и журналы по шахматам… В рамках школьных шахмат мне стало тесно, да и школу скоро закончил, весной 1929 года. После чего сразу нашел путь в клуб совторгслужащих, где была шахматная комната (там я впервые играл с мастером Селезневым в сеансе одновременной игры)…
Осенью 1930 года я нашел работу на почте – это было 5-е "комсомольское" отделение. Я быстро со всеми перезнакомился и выяснил особый состав работающей здесь молодежи – это были либо окончившие школу ребята из интеллигентных семей и поэтому не могущие попасть в высшее учебное заведение, либо ребята из сел, подвергавшихся раскулачиванию. Так что название "комсомольское" оправдывалось только возрастом сотрудников. Но отнюдь не их происхождением и настроениями (сам я в комсомоле не был и не помню, чтобы мне предлагали вступить).
Наше почтовое отделение выходило на базар, который на моих глазах превратился в витрину голода, наступившего в стране. Обеднение базара началось с весны 1931 года, с первой волны раскулачиванья. Особенно ужасными были 1932-33 годы. Горожане получали нищенские пайки (хлеб – 200, 300, 400 грамм, рабочие на тяжелых работах – на 100-200 грамм больше, иногда выдавали немного подсолнечного масла, иногда немного крупы – и всё!). Базар в это страшное время являл собой мрачное зрелище доведенных до крайности людей. Продавали хлеб отдельными ломтиками, несколько картофелин, часто подгнивших, стакан какой-нибудь крупы, но больше предлагалось не съестных продуктов, а жалкого ношеного имущества голодных людей. Никогда не забуду мальчишку (а их, безнадзорных, много было; в частности, крестьяне "выгоняли" в город своих старших, чтобы спасти от высылки или голодной смерти): он схватил с лавки кусок хлеба, его догнали, он упал и, прикрывая голову руками, жадно ел хлеб, пока его били…
Моя работа на почте длилась до весны 1934 года. После гибели миллионов людей чувства у всех притупились. Но каждый пытался найти что-то светлое в этой беспросветной жизни. Именно тогда я начал серьезно играть в шахматы. В 1933 году взялся руководить шахматным кружком при Дворце пионеров, а в 1934-м выиграл первенство Днепропетровской области. Потом стал чемпионом украинского общества "Шахтер" – к этому времени я уже учился в Горном институте (участие отца в Белой армии удалось скрыть)…
В 1936 году я поехал корреспондентом на 3-й Московский международный турнир. Не помню, какой был его результат, но я был потрясен тем, что видел всех сильнейших шахматистов мира (почти всех: не было Алехина и Боголюбова). Так я познакомился со многим шахматистами, ранее известными мне только по фамилиям; взял интервью у Капабланки… Мои корреспонденции регулярно печатались во всех днепропетровских газетах (а их было четыре) и передавались по радио.
Я вернулся домой в приподнятом настроении и, сговорившись с секретарем обкома Хатаевичем, пригласил в Днепропетровск на два сеанса одновременной игры самого Капабланку. Он приехал в сопровождении секретаря Всесоюзной шахматной секции В.Е.Еремеева. Игра проходила на эстраде Зеленого театра в Потемкинском парке. Народу собралось много. Капабланка выиграл оба сеанса, но счет был очень приличный для днепропетровцев (одну из побед одержал юный Болеславский!).
Не могу не вспомнить любопытный эпизод. Один сеанс был в первый день пребывания Капабланки, один – в третий, а вечер второго дня оставался свободным. Я решил устроить ему партию в бридж, но Капабланка неожиданно заявил, что хочет воспользоваться свободным днем и съездить на Днепрострой. Вот тут-то и началась свистопляска! Сначала ему сказали, что машина Хатаевича (на которой он ездил) занята, а расписание поездов не позволит в один день съездить туда и обратно. Тогда он спросил, а как с моторкой; моторки тоже не оказалось. Поняв, что его водят за нос, он, чуть улыбнувшись, задал вопрос о верховой лошади, уже не ожидая ничего, кроме отрицательного ответа. Он провел тот вечер за бриджем, благо с трудом, но удалось подобрать партнеров.
Капабланка был первой знаменитой ласточкой на нашем шахматном горизонте. С его легкой руки я приглашал потом в Днепропетровск Флора, Левенфиша, Андрэ Лилиенталя. Последний был у нас несколько раз. С ним мы подружились и тепло встречались при каждой возможности. Однако при встрече за границей, в Амстердаме (если не ошибаюсь, в середине 50-х годов), он бежал от меня, как черт от ладана…
В 1937-38 годах прокатилась большая волна арестов. Потом пошли бесконечные судебные процессы. Газетные полосы были заняты их описанием. Помещали фотографии митингов, на которых орущие массы требовали расправы… Читать это было невозможно. На работе про это было не принято говорить. Благо коллектив наш был маленький. А когда я приходил по делам в облисполком (отдел физкультуры и спорта), то старался уйти как можно скорее и только отмечал про себя исчезновение то одних, то других людей из начальства (даже мелкого).
Страх перед карательной системой был такой, что его даже перестали бояться. Он загонялся в подсознание, иначе нельзя было бы жить. Человек знал, что в любой момент может попасть в мясорубку тюрем, ссылок, лагерей, расстрелов, но не думал об этом… Я относился к происходящему, как к стихийному бедствию, поскольку оно не затрагивало моей семьи и близких знакомых. Мне было тогда 22-24 года. Я отдавал все мысли шахматам. Разъезжал по турнирам: Севастополь, Киев, Одесса, Бердянск, Харьков, были две большие поездки в Москву и Ленинград… Я жил, если можно так сказать, в искусственном "шахматном" мире и, лишь приезжая из месячной отлучки домой, возвращался в мир реальностей. И снова старался из него вырваться…
Весной 1941 года состоялся "абсолютный чемпионат" СССР по шахматам. Выдумали это соревнование начальство и Ботвинник. Поскольку в нормальном чемпионате победу разделили Лилиенталь и Бондаревский, им и полагалось бы играть между собой матч на первенство. Далее шли Смыслов, Керес, Болеславский и лишь шестым Ботвинник. Отсюда и идея "шестерного" турнира (а если бы Ботвинник был десятым?..). Каждый с каждым должен был играть четыре партии. Турнир, таким образом, растянулся на два месяца! Хотя в основе этого проекта лежала интрига (протекционизм в пользу Ботвинника), сам по себе такой турнир стал выдающимся явлением шахматного мира.
Каждый из шести участников имел тренера, некоторые и больше (неофициально). Роль тренера при Болеславском досталась мне. Я знал его еще мальчиком по Дворцу пионеров, он ездил в составе команды днепропетровских школьников на всесоюзные соревнования, где взял второе место в своем возрасте. В связи с этим я добился пересмотра положения его семьи. Болеславский жил с родителями в одном из провинциальных городов нашей области (Днепродзержинске). Ему было трудно регулярно приезжать на занятия во Дворец пионеров. От имени Комитета по физкультуре и спорту я начал хлопотать и в итоге удалось получить для семьи Болеславского квартиру в Днепропетровске, а главное – право жительства, которого отец его был лишен как "сионист".
Вместе с Болеславским мы и поехали на турнир. Участники были обеспечены лучшими гостиницами в Ленинграде и Москве, питание было первоклассным (уже побывав на многих шахматных мероприятиях, я отметил разницу), было много свободного времени, которое я мог отдать посещению музеев и театров (часто вместе с Болеславским). Кроме анализа отложенных партий, дебютной подготовки, изучения творчества партнеров, мы уделяли время чтению. Я взял с собой "Новый мир", где тогда был напечатан роман "Возмутитель спокойствия" Соловьева (первая часть "Повести о Ходже Насреддине"). Я и до этого был довольно близок к Болеславскому и не очень скрывал от него свои политические взгляды, а при чтении этого памфлета (явной пародии на Сталина) мы открыто смеялись…
Тогда мне удалось ближе познакомиться с Лилиенталем, Кересом, Бондаревским – это из участников турнира; с мастером Выгодчиковым, которого вскоре арестовали, когда пошли аресты среди шахматистов…
Факт, доселе неизвестный! Смоленский мастер Константин Выгодчиков был ровесником Алехина, играл с ним еще в петербургских турнирах. Он участник двух чемпионатов СССР (1923 и 1929), двукратный чемпион Белоруссии, первый наставник Белавенца и Юдовича. Судя по указанному в энциклопедическом словаре "Шахматы" году смерти – 1941-й, его расстреляли.
…еще больше укрепилась моя дружба с Юрием Авербахом. Он за это время (с 1938 года) вытянулся в высокого, интересного юношу, мы с ним много времени провели вместе. Я составил себе яркое представление о Ботвиннике, холодном, неприятном человеке; о Котове, который полностью проявился как сотрудник органов (впрочем, он был такой не один в шахматной среде, окружавшей турнир).
Болеславский по своим данным мог сыграть лучше, но и то, чего он добился в матч-турнире, – было здорово. Это было его восхождение на шахматный олимп. Остается только пожалеть, что он умер довольно рано, он всегда был болезненным, и это препятствовало его шахматной карьере…"
ПЛОДЫ ПОДГОТОВКИ
Из прессы: "Просторные залы Дворца имени Урицкого уже задолго до начала турнира были заполнены публикой. Люди различных профессий: академики, писатели, художники, бойцы и командиры Красной Армии и Военно-Морского Флота, стахановцы и стахановки ленинградских заводов и предприятий пришли сюда, чтобы наблюдать за интересной борьбой. Эта многочисленная аудитория – яркое свидетельство, какой большой любовью пользуются шахматы в самых широких кругах нашей общественности.
 |
Шахматный трамвай |
Огромный амфитеатр зала заседаний заполнен до предела. Несколько сот любителей разместились на балконах и в ложах. Много иностранных гостей. Широко представлена центральная и местная пресса.
Такого ажиотажа не вызывал еще ни один "внутренний" турнир. Сотни газет по всей стране из номера в номер публиковали отчеты о ходе борьбы. К освещению матч-турнира были привлечены лучшие силы. В "Правде" печатался Котов, в "Известиях" – Левенфиш и Белавенец, в "Комсомольской правде" – Рюмин и Панов, в "Труде" – Алаторцев, в "Красной звезде" – Кан, в "Вечерней Москве" – Рабинович, в ленинградских газетах – Рагозин, в бакинских – Макогонов… Своих корреспондентов прислали ростовские, свердловские, киевские, минские, днепропетровские и ряд других республиканских и областных газет. Особым интересом пользовались турнирные бюллетени, выпускаемые "64" (всего их вышло 10). Кроме того, после каждого тура по радио передавалось специальное сообщение.
Перед амфитеатром, в глубине трибуны, задрапированной кумачом, высятся три огромных электрифицированных демонстрационных доски. Над ними транспаранты: "Керес – Бондаревский, Ботвинник – Болеславский, Лилиенталь – Смыслов".
Стрелка часов приближается к шести часам 30 минутам. Гроссмейстеры Лилиенталь, Керес, Бондаревский и мастер Смыслов занимают места за столиками. Из-за болезни чемпиона Украины на центральной доске появляется надпись: "Партия отложена".
После короткого вступительного слова главного судьи Ф.Фогелевича пускаются часы" ("64", 26 марта 1941).
Ботвинник: "Итак, 23 марта турнир начался. К сожалению, нормальное течение турнира с самого начала несколько нарушилось болезнью Болеславского, но количество дней доигрывания было столь значительным, что это не нарушило распорядка турнира. В середине турнира болел также автор этих строк, а затем Керес и Лилиенталь. Лишь Бондаревский и Смыслов удержались от соблазна заболеть… после проигрыша! Конечно, наши болезни лишь случайно совпадали с поражениями…
В зале у каждого пюпитра имелись телефонные наушники (и лежали бланки для записи партий). Специальная комиссия ленинградских мастеров (Ильин-Женевский, Рагозин) под руководством гроссмейстера Левенфиша во время игры комментировала для зрителей по телефону партии турнира. Свою задачу они выполнили, вероятно, успешно. Я один раз явился невольным слушателем их пояснений и остался удовлетворен. Это было во 2-м туре. После дебюта мой партнер Лилиенталь задумался, и я пошел в комнату отдыха участников. Велико было мое удивление, когда включенный громкоговоритель любезно поведал мне свое мнение о партиях тура. Почерпнув "ценные сведения", я вернулся в зал и дал все же рекомендацию судье турнира отключить этот громкоговоритель от сети.
 |
В зрительном зале – ленинградские мастера Д.Ровнер, И.Рабинович и Г.Гольдберг |
Следует указать, что во время игры в зале царила абсолютная тишина. Во-первых, зрителей все время развлекали комментаторы, а во-вторых, если тишина нарушалась, то Левенфиш по телефону строгим голосом призывал недисциплинированных к порядку. Однажды полная тишина была нарушена дружным смехом всего зала. Оказывается, комментируя партию, Левенфиш долго объяснял, почему нельзя сделать какой-то ход. Увы! Ход оказался возможным и был сделан… к удивлению радиокомментатора. Зрители быстро разобрались в создавшейся ситуации!..
 |
Кому из шести улыбнется фортуна? |
Керес и я стартовали удачнее других. В 3-м туре мы встретились. Это был первый и, пожалуй (как показало дальнейшее течение турнира), главный кризисный момент борьбы за первенство. Керес, играя белыми, несколько самоуверенно и неосторожно пошел на один острый вариант защиты Нимцовича. Случайно этот вариант до тонкостей был проанализирован мною в кабинетной тиши, и мне удалось найти весьма выгодные продолжения для черных. В итоге Керес на 22-м ходу, под угрозой мата, вынужден был сложить оружие.
О том, что произошло вслед за тем, Ботвинник поведал только в книге "К достижению цели" (Москва, 1978):
"После игры ухожу за сцену (играли мы в Таврическом дворце) перевести дух. Врывается Снегирев и, сжимая руки (очевидно, чтобы сдержать себя), бегает вокруг и приговаривает: "Эм-эм (так он величал меня всегда, когда был чем-то взволнован), вы сами не знаете, сами не знаете, что сделали…" Видимо, Владимир Николаевич, настаивая на организации матч-турнира, предсказывал мой успех и теперь торжествовал".
 | Пауль Керес | Эта встреча, как ни странно, наложила отпечаток на всю последующую игру Кереса. До конца матч-турнира он не мог полностью оправиться от полученной психологической травмы. В следующем туре он без особой борьбы проиграл Лилиенталю, но затем собрался с духом и, чудом уцелев в партии с Болеславским, принялся за методическое "выжимание" очков в длинных эндшпилях.
Дела Кереса сразу пошли на поправку и, несмотря на то что я успел набрать довольно много очков, он приблизился ко мне почти вплотную. Однако физические силы изменили Кересу. При доигрывании утомительной партии с Болеславским (из 10-го тура) он дважды ошибся, сначала выпустил выигрыш, затем – ничью, и вместо "честно заработанной" единицы получил неожиданный ноль. Это был второй кризис борьбы. Керес вновь оказался на изрядном расстоянии от лидера. Поражение Кереса было особенно обидным потому, что он показал в этой партии тончайшее понимание эндшпиля.
Однако борьба была в самом разгаре. Оставалось десять туров в Москве, и ввиду матчевого характера соревнования лидер легко мог превратиться… в аутсайдера!" (из сборника "Матч-турнир на звание абсолютного чемпиона СССР по шахматам", Москва, 1947).
ПРОГНОЗОВ НЕ БУДЕТ!
Из текста Ботвинника может создаться впечатление, что все другие участники, кроме них с Кересом, были статистами. Но это не так. Выложившись на старте, Ботвинник во втором круге не выиграл ни одной партии (победу над Бондаревским он одержал уже в Москве, а тогда встречу с ним пропустил "по болезни"), и, думаю, перед отъездом из Ленинграда у него на сердце скребли кошки. Слова насчет лидера, который "легко мог превратиться в аутсайдера", выглядят шуткой, но, как известно, в любой шутке есть доля правды…
Лилиенталь: "Половина замечательного турнира осталась позади. Можно уже сделать кое-какие выводы. Самое удивительное в этом турнире то, что ход его никого особенно не удивляет. Случилось редчайшее явление: прогнозы знатоков примерно оправдываются, и это само по себе удивительно и необычно.
 |
Михаил Ботвинник |
За первое место борются пока Ботвинник и Керес – двое наиболее вероятных кандидатов в чемпионы мира.
Смыслов: "Ботвинник, стоящий во главе турнира, превосходит всех участников дебютной эрудицией. В других стадиях партии он не показал преимущества над остальными мастерами. Керес продемонстрировал умение очень упорно и методично доводить до победы микроскопическое преимущество" (турнирный бюллетень, 11 апреля 1941).
Ботвинник, как всегда, блестяще подготовлен. Самые злободневные вопросы дебютной теории им детально разработаны и разрешены… Но даже такой идеальный боец, как Ботвинник, не может играть с ровностью автомата: блестяще, с исключительным подъемом проведя первый круг, он явно начал сдавать во втором и лишь к самому концу его вновь проявил необходимую для спортивного успеха агрессивность.
Левенфиш: "В 4-м туре Ботвинник встречается с Бондаревским. Всю партию он ведет из рук вон плохо и только случайно уходит от поражения. Еще хуже складываются дела Ботвинника при доигрывании: он умудрился проиграть ничейную позицию. Хотя затем он выигрывает пропущенную партию у Болеславского и у Смыслова, отказавшегося принять ничью, предложенную Ботвинником, доигрывание с Бондаревским явно подействовало самым отрицательным образом на психику ленинградского гроссмейстера…" ("64", 9 апреля 1941).
Керес пока что не блещет дебютными новинками. Он не хочет экспериментировать. Наученный горьким опытом двух неудач, он чрезвычайно серьезно относится к встречам этого турнира, ведя свои партии выдержанно и осторожно.
И все же Керес может и должен еще многое показать на финише. Его неисчерпаемая фантазия, глубина стратегического замысла еще не развернулись полностью, но это компенсируется виртуозным разыгрыванием эндшпилей и несгибаемой волей к победе. По-видимому, Керес твердо решил в этом турнире добиться успеха: громадным волевым напором дышат все его партии.
Керес: "Я решил участвовать в матч-турнире, хотя и был занят учебой в Тартуском университете и более полугода не занимался шахматами. Больше всего хлопот причинила мне слабая дебютная подготовка, в этой области я сильно отстал. Поэтому я решил применять старые, хорошо мне известные системы развития, чтобы избежать неожиданностей. Эта тактика вполне оправдала себя, и только однажды, в партии с Ботвинником, я стал жертвой домашнего анализа и быстро проиграл.
…Вовремя отказавшись от борьбы за практически уже недостижимое первое место, мне в конце концов удалось обеспечить себе второй приз" (из книги "Сто партий", Москва, 1966).
Но прогнозы все же не оправдались полностью: до начала турнира все авторитеты дружно считали Болеславского слабейшим в этом отборном составе (исключением был Чеховер, поставивший его… на первое место!).
"Последний зачет. И.Болеславский сдал все предметы на литфаке Днепропетровского университета, кроме латыни. Он привез с собой учебник латинского языка, чтобы посвятить ему время, свободное от турнирных обязанностей". Текст и рисунок из турнирного бюллетеня |  | Однако "слабейший" не только набрал массу очков, но и показал превосходную, смелую игру. Болеславский обладает драгоценным боевым качеством: себе, своей оценке позиции он верит больше, нежели оценке партнера, и не позволяет этой вере ни на минуту поколебаться. Отсюда его резкий, агрессивный, напористый стиль, привлекший столько симпатий. Поразительная легкость игры: я еще не видел, чтобы он истратил на партию больше половины полагающегося времени.
Набившее оскомину сравнение Болеславского с Капабланкой, по-моему, совершенно неверно. Капабланка играет быстро в хороших, приятных ему позициях, но в трудных случаях он использует свое время до последней секунды. Болеславский же и в плохих позициях играет молниеносно: по-видимому, он обладает таким же врожденным "чувством позиции", как музыкант музыкальным слухом.
Лилиенталь полемизирует с Флором, который в статье "О творчестве Болеславского" ("Шахматы в СССР", февраль 1941) отметил: "В начале своей карьеры Капабланка проводил дебюты так же молниеносно, как Болеславский". Флор осудил такую манеру разыгрывать дебют, да и Богатырчук перед началом матч-турнира написал: "Мой совет Болеславскому – играть "медленнее" и более критически относиться к замыслам противников".
Один ленинградский шахматист, большой любитель подумать, как-то раз грустно сказал, наблюдая за игрой Болеславского:
- Как замечательно играл бы он в цейтноте! Как жаль, что до настоящего цейтнота дело не доходит…
Быстрота и стремительность, с которой днепропетровский мастер проводит свои партии, позволяет ему экономно расходовать боевую энергию. И, быть может, к концу турнира у него найдется запас свежести, которой не окажется у его партнеров.
Левенфиш: "Если откинуть несколько "теоретических" партий, проигранных уже в дебюте, то в остальных борьба ведется с колоссальным напряжением. Мне кажется, что участники вкладывают даже очень много нервной энергии в борьбу…" ("64", 9 апреля 1941).
Смыслов: "Отдельные участники непроизводительно расходуют свои силы, стремясь добиться преимущества в явно ничейных позициях. Мне кажется, что это – неверная тактика, ибо в результате они переутомляются уже на старте, а ведь решающие бои еще впереди!" (турнирный бюллетень, 11 апреля 1941).
Здесь будет уместно небольшое шуточное отступление. Турнирная медицина несколько отличается от медицины клинической; установлено практически, что заболевание участника всегда бывает чрезвычайно опасно… для его партнеров. Достаточно припомнить результат Алаторцева в финале первенства ВЦСПС 1938 года или Котова в XI первенстве СССР, которые после болезни лихо били своих турнирных противников.
Это правило подтвердил и Болеславский: выздоровев, он сразу же выиграл несколько партий и произвел этим на участников сильнейшее впечатление.
А ведь он, оказывается, мог вообще не выйти на сцену Таврического дворца!
Романовский: "Болеславский заболел перед турниром, слишком доверчиво отнесясь к нашему ленинградскому климату. Некоторое время самый вопрос о его участии был под знаком вопроса. По этому поводу возникло немало кривотолков. Да и было отчего. Хотя по заключению турнирного врача Болеславский мог уже приступать к игре, оргкомитет созвал зачем-то консилиум, который, понятно, не пожелал взять на себя ответственность и решил, что ему еще 6 дней надо отдыхать. Такое решение равносильно было исключению Болеславского из турнира, ибо им уже были пропущены три партии. Сам Болеславский при этом чувствовал себя совершенно здоровым и, как говорится, рвался в бой. Соображений "за" и "против" высказано было много, но, кажется, в ход были пущены и кое-какие скрытые пружины. В конце концов вопрос решился для Болеславского благополучно, и начиная с 4-го тура он вступил в игру" (из неопубликованной работы "Записки современника", которую Романовский закончил уже во время войны).
 |
Василий Смыслов |
Смыслов (подлинный бич для автора этих строк!) все же несколько разочаровал поклонников его оригинального и глубокого таланта. При громадной силе ему всё еще не хватает ровности, он никак не может угадать дозу агрессии, степень напора, необходимую для победы. Поэтому он то бросается, очертя голову (как, например, в партии с Ботвинником в 5-м туре), то, наоборот, проявляет излишнюю осторожность.
Лучше всего играет Смыслов, когда его позиция хуже: именно тогда его изобретательность становится изумительной, и он находит в простых с виду позициях тончайшие, порой совершенно незаметные ресурсы.
Смыслов растет и совершенствуется с такой быстротой, что может поднести немало сюрпризов еще и в этом турнире.
Левенфиш: "Смыслов, растерявший в первом круге 1,5 очка из-за юношеского легкомыслия, во втором набирает 3 очка, а мог иметь при условии точной игры с Ботвинником и 3,5. Еще свеж в памяти его замечательный рывок в последнем чемпионате. Вдруг этот 20-летний юноша "тряхнет стариной", тогда борьба за лидерство может стать очень интересной".
В той же статье "Два круга" Левенфиш похвалил москвича за дебютные новинки, не подозревая, что через два дня в турнирном бюллетене Смыслов напишет:
"Я ценю новинки, но считаю еще более ценным умение обезвреживать их в практической партии. В настоящее время я немного внимания уделяю изобретению новых вариантов и не придаю этому особого значения. Новые ходы, примененные мной в этом турнире, были найдены еще несколько лет назад".
 |
О Бондаревском, более чем о ком-либо, можно сказать, что он не в форме. Его острая, головоломная игра требует, очевидно, редкого, почти поэтического вдохновения, и когда вдохновение отсутствует, то никакие усилия воли не могут его заменить. А воли у Бондаревского много, он сумел выработать ее в себе, развить и закалить.
Бондаревский: "Позади первая половина турнира. Своим результатом я неудовлетворен, хотя то состояние, в котором я начал турнир, не обещало ничего лучшего. Заблаговременно приехав в Ленинград для подготовки к соревнованию, я вынужден был спустя четыре дня вернуться по семейным обстоятельствам (смерть отца) в Ростов. Таким образом, мне не удалось ни подготовиться, ни отдохнуть" (турнирный бюллетень, 11 апреля 1941).
Что же сказать о себе, самом неудачливом из шести претендентов? Я плохо сыграл в Ленинграде не из-за плохой формы и плохого знания теории, как полагают некоторые уважаемые товарищи. Виной неудачи является моя обычная неуравновешенность, в этом турнире переходящая все границы. Я играл слишком азартно, как в турнире подобного класса играть ни в коем случае не следует.
 |
Андрэ Лилиенталь |
Непростительный дебютный эксперимент в партии с Болеславским (1.e4 e5 2.Nf3 d5?) также не явился следствием незнания: я прошу читателя поверить мне на слово, что умею не проигрывать в 17 ходов даже черными. Ошибка была в том, что я решил непременно выиграть: решил запутывать и рисковать, забыв о том, что в такой игре шансов на успех примерно один против десяти. И Болеславский мне это блестяще доказал.
Левенфиш: "Слабая теоретическая подготовка самым отрицательным образом сказалась на результатах игры новых гроссмейстеров. Чем сильнее состав, тем больше возрастает роль дебюта. В 12-м чемпионате и Бондаревский, и Лилиенталь счастливо преодолели в ряде партий дебютные заграждения. В матч-турнире им приходится значительно труднее".
Я не падаю духом. В Москве я постараюсь поправить насколько возможно мои турнирные дела…
По обычаю, статью полагается закончить прогнозами о второй половине матч-турнира. Но прогнозов не будет" (турнирный бюллетень, 11 апреля 1941).
ПЕРВЫЙ СРЕДИ РАВНЫХ
Ботвинник: "Москвичи с нетерпением ждали начала второй половины турнира, которая после небольшой паузы (необходимой для переезда участников и судейской коллегии в Москву) была открыта 11 апреля в Колонном зале Дома союзов.
Колонный зал, к сожалению, не телефонизирован, и комментирование пришлось прекратить. Высказывалось опасение, что поэтому в зале уже не удастся поддерживать ту полную тишину, которая была в Таврическом дворце и которая так необходима мастерам при напряженной турнирной борьбе. К чести московских шахматистов следует указать, что эти опасения были совершенно напрасными, – в Колонном зале поддерживалась образцовая тишина.
Секрет "сознательности" зрителей Ботвинник раскрыл в книге "К достижению цели":
"Тишины в Москве Снегирев добился простым путем: по среднему проходу гулял блюститель порядка в милицейской форме. Один раз недисциплинированный зритель был выведен и оштрафован".
Третий кризис борьбы – это моя партия с Лилиенталем из 12-го тура. Она была отложена после первых пяти часов игры в худшем для меня положении. Тщательный анализ показал, что шансы Лилиенталя были несколько проблематичными, а при бесхитростной игре с его стороны я тонким путем мог добиваться ничьей. Когда же фотограф, явившийся меня фотографировать непосредственно от Лилиенталя, рассказал мне, что Лилиенталь не сомневается в победе, я уверился, что спасу партию.
 |
Схватка с Лилиенталем в 12-м туре закончилась для лидера поражением |
Доигрывание сначала подтвердило мои предположения: уверенность Лилиенталя свидетельствовала о том, что некоторые тонкости ускользнули от его внимания, и всё шло как по маслу. Но здесь нервы мне изменили. Вместо того чтобы сделать ход, намеченный при домашнем анализе и ведущий к равному эндшпилю, я избрал другой план игры и проиграл в несколько ходов.
Неожиданный оборот, который приняла партия с Лилиенталем, заставил меня подтянуться. Боевое настроение вернулось ко мне (Ботвиннику помогло, что в том туре Керес тоже проиграл: сохранившийся отрыв в полтора очка был чрезвычайно важен перед личной встречей в 13-м туре, где Керес играл белыми). Все последующие партии, в тех случаях, когда я садился за доску с твердым намерением добиться победы, мне удалось выиграть, и в итоге звание абсолютного чемпиона было завоевано мною…
Несколько слов о себе. Я готовился к турниру долго и успешно. В решающие моменты борьбы мне удавалось проявить необходимую энергию (и получить приз газеты "64" за наибольшее число побед – 9!).
Котов: "Лишь иногда Ботвинник чувствует себя неуверенно. Когда позиция, только что казавшаяся спокойной, начинает неожиданно обостряться, когда почва обычных позиционных понятий начинает уходить из-под ног, тогда Ботвинник часто нервничает и допускает ошибки. Мне кажется, что это органический порок стиля игры Ботвинника, зависящий от особенностей характера" (турнирный бюллетень, 30 апреля 1941).
Удивительно меткое наблюдение! Именно в этом, похоже, причина его проигрышей таким шахматистам, как Богатырчук, Бондаревский, Лилиенталь… Кстати: это могло сказаться и в матче с Алехиным, который, как никто, умел осложнять игру на ровном месте.
Большую помощь при подготовке оказал мне мой старый друг мастер Рагозин. Мы с ним играли тренировочные партии в "соответствующей" обстановке. Ввиду того что я несколько отвык от табачного дыма и немного пострадал из-за этого в предыдущем турнире, Рагозин во время наших партий часто ставил "дымовые завесы". Понятно, что, когда в матч-турнире мои партнеры (разумеется, нечаянно!) пускали табачный дым в мою сторону, это не оказывало какого-либо действия.
Мне кажется, что победа в этом матч-турнире – самая значительная в моей шахматной деятельности".
В турнирном сборнике Ботвинник дал характеристики всем участникам, не только себе. Они интересны, но… это уже взгляд из 1947 года. А хотите узнать, что он сказал сразу по окончании борьбы? Запись беседы с ним была опубликована в "64" (1 мая 1941).
Ботвинник: "Занявший второе место гроссмейстер Керес широко известен как один из сильнейших современных шахматистов. Сила его, главным образом, проявляется в очень тонком понимании позиции. После неудачного старта он энергичным финишем значительно улучшил свое турнирное положение (и удостоился титула "гроссмейстер СССР").
Флор: "В беседе с представителями печати Ботвинник сказал: "Керес – очень тонкий позиционный шахматист". Эта характеристика оказалась для всех совершенно неожиданной. Я также не могу согласиться с мнением абсолютного чемпиона СССР. Керес разбирается, конечно, очень хорошо в позиционной игре, но по своему стилю – он, безусловно, ярко выраженный комбинационный шахматист. Правда, за последние годы Керес стал заметно тяготеть к простым позициям, проводя партии в так называемом "файно-флоровском" стиле. Но это объясняется, главным образом, практическими соображениями. Керес прежде выступал в советских турнирах со средним успехом. И он решил на этот раз быть несколько осторожнее. "Я не имел успеха в тренировочном турнире, – думал он, – проводя партии в обоюдоостром комбинационном стиле. Попробую теперь играть в том стиле, в котором добивались в СССР хороших спортивных результатов Капабланка и Флор" ("Шахматы в СССР", июнь 1941).
Керес: "Своим спортивным итогом я доволен больше, нежели качеством игры. Ни одна из моих двадцати встреч не удовлетворила меня полностью, включая в это число и выигрыши" (из книги "Сто партий", Москва, 1966).
Смыслов и Болеславский – очень талантливые мастера, которые с каждым турниром всё совершенствуются. Смыслов имеет, очевидно, несколько больший опыт. Он хорошо анализирует, упорно и изобретательно защищается, точно разыгрывает эндшпиль.
Дважды заняв третье место в чемпионатах страны, Смыслов был повышен в звании, став самым молодым гроссмейстером СССР! Смыслов: "Я играл немного рискованно. Показательно, что из четырех проигранных партий в трех потерпел поражения белыми. Стремясь к победе, я слишком оптимистично оценивал свою позицию. Однако в будущем я постараюсь не изжить, а напротив, укрепить в себе оптимизм, ибо без веры в свои силы вообще нельзя побеждать. Всё дело в том, чтобы хорошей игрой оправдать риск, неизбежный при стремлении к выигрышу" (турнирный бюллетень, 30 апреля 1941).
Болеславский – тонкий позиционный мастер. Но, сужая свой дебютный репертуар, он предоставляет своим противникам серьезное преимущество. Анализ отложенных позиций имеет большое значение для турнирных успехов. Болеславскому следует учесть опыт его партии с Бондаревским, когда он не смог реализовать преимущество двух пешек в эндшпиле, и уделить больше внимания технике.
Лучше мог сыграть и Лилиенталь, класс игры которого за последние годы серьезно повысился. Он недостаточно знаком с книжными вариантами, но современные дебюты, встречавшиеся в его практике, он хорошо изучил. И лишь плохой спортивной формой можно объяснить его невысокий результат.
Бондаревский – один из наиболее талантливых наших шахматистов. Его сила в исключительно точном расчете вариантов. Каждую партию он играет с полным напряжением, и поэтому высоких результатов от него можно ждать лишь при условии хорошей физической подготовки. В этом турнире он на финише сдал и играл ниже своей силы.
Неправильно на основании отдельных успехов и неудач делать скороспелые выводы о силе шахматиста. При равном классе неизбежны случаи, когда победитель одного турнира сыграет менее удачно в другом соревновании. Следует также добавить, что к классу участников матч-турнира принадлежит еще ряд ведущих советских шахматистов".
Правда, неожиданный конец? Как видите, Ботвинник не спешил задирать нос после неудачи в предыдущем чемпионате. В 47-м он такого уже не написал…
 |
|
|
|
НЕ БОГИ ГОРШКИ ОБЖИГАЮТ
Если вопрос об издании сборника 12-го чемпионата даже не поднимался, то указание "издательству "Физкультура и спорт" включить в план издания 1941 г. выпуск сборника партий матч-турнира на звание абсолютного чемпиона СССР" было записано в приказе Спорткомитета отдельным пунктом. Но выполнить его удалось только через шесть лет…
Не знаю, обсуждался ли в 41-м вопрос об авторе, но написал сборник Михаил Ботвинник. Судя по его мемуарам, эта идея пришла ему в голову спонтанно. Когда наступил перелом в войне (после Сталинграда), он решил, что пора вспомнить о главной задаче. "Итак, работа работой, а к матчу с Алехиным готовиться надо, – пишет он в книге "К достижению цели". – Решаю прокомментировать все партии матч-турнира на звание абсолютного чемпиона, чтобы не растерять мастерства в анализе. Работаю по вечерам, используя каждую свободную минуту, но их мало (в феврале 1943 года, после письма Молотову, ему освободили три дня в неделю "для шахмат")… Книгу я писал полтора года. Давно подозревал, что это лучшее, что я сделал в области шахматного анализа. И вот однажды гроссмейстер Матанович сказал мне, что сейчас он изучает эту работу с удивлением…"
В самом сборнике Ботвинник, правда, указывает, что "книга является результатом его трехлетней работы", ну да ладно, это пустяк. А вот насчет "лучшего в области шахматного анализа"… Не знаю, что удивило Матановича, но меня так просто шокировало количество зевков в анализе, причем одноходовых! Это было настолько невероятно, что, наткнувшись в первый раз, я не поверил своим глазам, решив, что или я, или компьютер "перегрелся". Взгляните сами на партии Керес – Лилиенталь, Ботвинник – Бондаревский, Бондаревский – Лилиенталь, Лилиенталь – Бондаревский, уверен, вас посетит сходное чувство… А ведь я просмотрел не так много из сыгранных в турнире 60 партий, так что фанатам машинного анализа там еще пахать и пахать. Вообще, мне кажется, миф об этом сборнике, как о "лучшей аналитической работе Ботвинника", укоренился потому, что за прошедшие годы никто по-настоящему не копнул его содержимое, доверившись авторитету абсолютного чемпиона…
Загадка в том, что Ботвинник начал работу не с чистого листа: львиная доля партий (45!) была уже прокомментирована лучшими советскими мастерами, включая участников турнира. И Ботвинник скрупулезно использовал все анализы, правда, в большинстве случаев "забыв" сослаться на первоисточник. Я постарался восполнить это упущение.
Мышеловка
Флор: "Давно известно, что больше всего учатся на ошибках. Если Ботвинник идет на вариант, который полгода назад принес ему поражение, то ведь всякому должно быть ясно, что при домашнем анализе он нашел усиление. Поэтому поражающим является тот факт, что Керес избирает ход Микенаса 8.0-0-0, не исследовав досконально его достоинств и недостатков. Это была грубая психологическая ошибка со стороны Кереса, которую Ласкер, например, или Алехин, или Ботвинник никогда не допустили бы".
Эту знаменитую партию, обошедшую весь мир, Ботвинник комментировал трижды, и всякий раз по-новому! Я нарочно взял самый ранний, оставшийся в тени вариант из журнала "Шахматы в СССР", как наиболее точно, на мой взгляд, отражающий реальную картину.
КЕРЕС - БОТВИННИК Защита Нимцовича E35
1.d4 Nf6 2.c4 e6 3.Nc3 Bb4 4.Qc2 d5 5.cxd5 exd5. В 30-е годы Ботвинник, по примеру Алехина, бил на d5 ферзем, но потом пришел к выводу, что это взятие «не избавляет черных от дебютных затруднений». 6.Bg5 h6 7.Bh4. «Исход поединка надолго отбил охоту к этому, объективно лучшему, ходу. Начали играть 7.Bxf6, но без особого успеха...» (Каспаров). 7...c5! Завесу над происхождением хода 7...с5 Ботвинник открыл в сборнике «Матч-турнир на звание абсолютного чемпиона СССР по шахматам. Ленинград – Москва, 1941» (1947): «Этот ход пришел мне в голову во время партии с Котовым (Москва 1940) и был применен тогда, главным образом, с той целью, чтобы уклониться от набивших оскомину вариантов, связанных с ходом 7...Be6. Несколько туров спустя, в том же турнире, я применил ход 7...с5 против Микенаса. Он ответил 8.0-0-0, вышел из дебюта с лучшей партией и после обоюдных ошибок добился победы. Керес, по-видимому, находился под впечатлением партии с Микенасом и без долгих колебаний сделал длинную рокировку. Нелишним будет добавить, что В.Рагозин напомнил мне, будто ход 7...с5 мы с ним анализировали еще в 1936 году, и я тогда убедительно опроверг этот ход! К сожалению, я позабыл опровержение...»  | 8.0-0-0? «Конечно, надо играть 8.dxc5! – уверен Каспаров. – Я победил так Корчного (Тилбург 1989): 8...0-0 9.e3 Nbd7 10.Bd3 Qa5 11.Ne2 и т.д. Да и после 8...g5!? 9.Bg3 Ne4 10.e3 одержал пару неплохих побед...Именно из-за этих моих партий 5...exd5 почти вышло из употребления, а после успеха черных в партии Белявский – Романишин (Гронинген 1993) все вернулись к 5...Qxd5 и на 6.Nf3 – 6...Qf5!? А если 6.е3, то 6...с5 (Каспаров – Ананд, Нью-Йорк(м/2) 1995)». 8...Bxc3. «Против Микенаса я продолжал 8...0-0 и ничего хорошего не получил. В ноябре–декабре 1940 года я нашел правильный путь для черных. Велико же было мое разочарование, когда в одном из январских (точнее, 5 февраля) номеров газеты «64» (за 1941 г.) я прочел партию Белавенец – Симагин, в которой Симагин сделал два первых хода верного плана! Случайно эта партия не была замечена Кересом, который в противном случае, конечно, сумел бы добраться до истины. Таким образом, мне все-таки удалось применить подготовленный вариант». Это версия из турнирного сборника. По горячим следам (см. примечание к 10-му ходу) Ботвинник ни словом не обмолвился о притязаниях на ход 8...Bxc3. Как, впрочем, и другие комментаторы. Белавенец: «Ботвинник никогда не оставляет без внимания теоретически ценных партий, и к этому турниру он подготовил существенное уточнение идеи Симагина». Флор: «Ход в тексте (8...Bxc3) найден московским шахматистом Симагиным»...Странно, но нет упоминаний о «декабрьской находке» и в более поздних книгах Ботвинника «Полвека в шахматах» (1978) и «Аналитические и критические работы. 1923–1941» (1984). 9.Qxc3. На 9.Bxf6 последовало бы 9...Bxb2+ 10.Kxb2 Qxf6 11.Qxc5 Be6 (Каспаров указал 11...Nc6, но ход Ботвинника коварнее: 12.Qc7 Na6!). 9...g5 10.Bg3 cxd4! Вот она, новинка Ботвинника! Спустя годы он с торжеством напишет: «Этот ход, конечно, оказался неожиданным для моего партнера. Со всей тщательностью я проанализировал данное продолжение в кабинетной тиши». А тогда, комментируя партию в «Шахматах в СССР» (№ 5, 1941) он просто отметил: «В партии Белавенец – Симагин (первенство Москвы, 1941) было сыграно 10...Ne4 11.Qa3 cxd4 12.e3 с осложнениями. Ход 10...Ne4 явно преждевременен, к тому же при этом ослабляется пешка d5». 11.Qxd4 Nc6 12.Qa4. Пытаясь связкой задержать вскрытие роковой линии «с»... 12...Bf5 13.e3. «Рыбка» считает это лучшим шансом. В «Аналитических и критических работах» (1984), вышедших уже после смерти Кереса, Ботвинник напишет: «Уже в дебюте сказываются недостатки характера Кереса. Он не смог стоически перенести неприятную неожиданность и упускает обязательную возможность обострить игру: 13...Qb6 14.e4 dxe4 15.Kb1, уводя короля из-под ударов неприятельских фигур». Но, во-первых, эту «обязательную возможность» Ботвинник нашел только спустя годы (в журнале он привел вполне проигрышный вариант 13.f3 Qe7 (b6) 14.e4 Qc5+ 15.Kb1 dxe4), а во-вторых – компьютер не оставляет белым никаких шансов после 15...exf3+! или 15...0-0! 13...Rc8. 14.Bd3. По мнению Каспарова – решающая ошибка, поскольку указанный Ботвинником вариант 14.Ne2 a6! 15.Nc3 b5 16.Qxa6 b4 17.Bb5 Bd7! «с выигрышем фигуры» на поверку оказался с изъяном: «Сильнее 15.Qa3! b5 16.Kd2! a5 17.Rc1 Ne4+ 18.Kd1 с худшим, но вполне обороноспособным положением. Здесь, оказывается, безопаснее держать короля не в углу, а в центре!» Эту идею высказал еще Флор, комментируя партию в «64»: «Единственную возможность сопротивления давало еще 14.Kd2 с последующим Ke1. Правда, и после этой “обратной рокировки” атака черных должна увенчаться успехом». 14...Qd7! «Решающий ход! Увод короля на b1 не спасает белых, так как они попадают под смертельную связку по диагонали f5-b1» (Ботвинник). 15.Kb1 Bxd3+ 16.Rxd3 Qf5 17.e4. Всё другое столь же безнадежно: 17.Qb3 Nb4! или 17.Kc2 0-0 18.Kd2 Ne4+ 19.Ke2 Qg4+! 17...Nxe4 18.Ka1 0-0 (18...Nc5?! 19.Re3+) 19.Rd1 b5! «Последняя тонкость. Жертвой пешки черные выгадывают темп для финальной комбинации» (Ботвинник). 20.Qxb5 Nd4 21.Qd3 Nc2+ 22.Kb1 Nb4! Белые сдались. «Бывают варианты, которые ведут к худшей игре или даже к потере пешки, но при этом все же оставляют возможность какого-то сопротивления. Ход 8...0-0-0, однако, повлек за собой форменную катастрофу» (Флор).
Шашки наголо!
Флор: "Хотя Керес постиг все тонкости современной позиционной игры, он по своему стилю остается комбинационным шахматистом. Алехин, например, также прирожденный комбинационный шахматист, но он не хуже Капабланки умеет проводить партии и в строго позиционном стиле. Мое мнение о Кересе подтверждает и настоящая партия. Действительно, какой позиционный шахматист предложит своему противнику королевский гамбит? А это не впервые встречается в практике Кереса".
Как и в 12-м чемпионате, Керес применил гамбит только на самом финише. Многие его укоряли: "Пауль, нужно было раньше начать играть в таком стиле". Но после страшного поражения от Ботвинника он, видимо, решил понапрасну не рисковать…
Хотя эстонский гроссмейстер прокомментировал партию "с пылу с жару" (в газете "64"), на точности оценок и вариантов это не отразилось.
КЕРЕС - ЛИЛИЕНТАЛЬ Королевский гамбит C31 Комментирует П.Керес
1.e4 e5 2.f4. Снова королевский гамбит в серьезной турнирной партии! Как я уже многократно отмечал, считаю этот дебют столь же хорошим, как любой другой. 2...d5 3.exd5 e4 4.d3 exd3? В XII чемпионате СССР Петров продолжал здесь 4...Nf6 5.Nd2 exd3 6.Bxd3 Qxd5? и быстро проиграл. Лилиенталь, стремясь уклониться от этого варианта, избирает другую, но, к своему несчастью, также не лучшую систему игры. Следовало продолжать, конечно, как в приведенном варианте, но с улучшением 6...Nxd5. 5.Bxd3 Nf6. Не проходит 5...Qxd5 ввиду 6.Nc3 Bb4 (6...Qxg2? 7.Be4!) 7.Bd2 Bxc3 8.Qe2+ и Bxc3 с преимуществом белых. 6.Nc3 Be7 (6...Nxd5 7.Bb5+!) 7.Nf3 0-0 8.0-0 Nbd7 9.Bc4. Самое простое. Белые защищают свою лишнюю пешку, сохраняя в то же время лучшую позицию, так как они владеют всеми центральными пунктами. Дебютное построение черных опровергнуто. 9...Nb6 10.Bb3. 10...a5. Ненужная трата времени, поскольку белые могли отразить угрозу, связанную с продвижением пешки, путем полезного хода 11.a3! Лучшим контршансом было немедленное 10...Bb4. На это могло бы последовать, например, 11.Qd3 (11.Qd4 c5!! 12.dxc6 Qxd4 13.Nxd4 Bc5 Ботвинник) 11...Bxc3 12.Qxc3 Nbxd5 13.Qd4 с хорошей игрой при двух слонах. Сильно также 11.Ne5. Забавную нелепость обнаружил в монографии И.Глазкова и Я.Эстрина "Королевский гамбит" (1988). Вот комментарий к ходу 10...Bb4: "К этой позиции пришла партия Керес - Лилиенталь (Москва 1941), в которой после 11.Ne5 Bxc3 12.bxc3 Nbxd5 13.Ba3 Re8 14.Qd4 c6 15.f5 белые получили явное преимущество". Во-первых, ничего общего с партией, а во-вторых, после 15...Qc7 16.Rae1 b6! 17.Nxc6 Qxc6 18.Qxd5 Bb7 игра равна. Недаром теорию называют "подслеповатой дамой"... 11.a4 Bc5+. Что дает этот шах? Если черные собирались развить своего слона обязательно на f5, то они должны были сделать это немедленно; но предпочтительнее было 11...Bb4, чтобы получить контригру. 12.Kh1 Bf5 (12...Ng4 13.Ne4) 13.Ne5 Bb4. Черные убеждаются наконец, что без нападения на пешку d5 им не обойтись. Однако они потеряли несколько существенных темпов. 14.g4! Bc8? Нелогично, так как этим черные сами подтверждают ошибочность своих последних ходов. Продолжение 14...Bxc3 15.gxf5 Bb4 16.c4, правда, тоже не было особенно приятным для них, но все же являлось относительно лучшим. 15.Be3 Nbd7. Нельзя было, конечно, 15...Bxc3 16.bxc3 Nbxd5 из-за 17.Bc5 и g4-g5 (или 16...Nfxd5 17.Bc5 Re8 18.Bxb6! Рюмин). 16.g5 Bxc3. 17.bxc3. Здесь белые, по-видимому, упускают хорошую для себя возможность. Я отказался от хода 17.gxf6 ввиду 17...Nxe5 18.fxg7 Re8 19.bxc3 Ng4 с контршансами у черных, но тем самым отказался, вероятно, от возможности быстро закончить партию. Дело в том, что продолжение 19.fxe5! Bxe5 20.Qh5 привело бы к быстрой развязке ввиду катастрофы на f7. Однако и ход в тексте неплох. Компьютер расценивает обе возможности как примерно равные. 17...Ne4 18.d6. Белые напрасно начинают игру на материальные завоевания, лишаясь при этом своей многообещающей атаки. Следовало играть 18.Qh5 Nd6 19.Bd4 и затем усилить атаку путем Rf3 или Ng4. 18...Nxe5? Лилиенталь упустил превосходный шанс к спасению путем жертвы качества: 18...Nxd6 19.g6 hxg6 20.Nxg6 Nf6! 21.Nxf8 Bf5! За качество у черных была бы серьезная компенсация - открытое положение белого короля. Возможно, что при правильной игре белые все-таки одержали бы победу, но лишь в результате борьбы, которую пришлось бы начать сначала. В турнирном сборнике Ботвинник "усилил" вариант путем 20...Qe8 21.Nxf8 Qxe3 "с некоторыми контршансами", зевнув убийственное 21.Qh5! 19.fxe5. Черные сдались, пожалуй, несколько рано, но все же вполне обоснованно, так как грозит Rxf7. Например, после 19...cxd6 выигрывает уже 20.Rxf7 Rxf7 21.Qd5 с последующим Rf1 или (после Qd7) е5-e6. Удовлетворительной защиты для черных вообще не видно, так как не проходит и 19...Nxg5 из-за 20.Bxg5 и d6-d7.
Излюбленный ход Смыслова
Эта превосходная победа – единственная из всего матч-турнира, которую Смыслов счел нужным включить в сборники "Избранные партии" (1952) и "В поисках гармонии" (1979). Может быть, потому, что она фактически решила вопрос о третьем месте: партия игралась в 19-м туре, а очков у соперников было поровну… Комментарии 20-летнего юноши в "64" показывают, что Василий Васильевич не сразу пришел к подчеркнуто лаконичному стилю, отличающему его зрелые работы.
СМЫСЛОВ – БОЛЕСЛАВСКИЙ Французская защита C19 Комментирует В.Смыслов
1.e4 e6. Удивительный пассаж встретил в рукописи Романовского, посвященной матч-турниру ("Записки современника"): "В турнирном бюллетене (№4) говорится о том, что москвич якобы сказал в шутку, что французская защита ведет черных к поражению. Едва ли это так, но Смыслов не скрывал своего отрицательного отношения к этому дебюту, говоря, что он постепенно утрачивает свои позиции. Таково мнение молодого Смыслова, и напрасно, на мой взгляд, бюллетень пытается свести это к шутке. Факту этому нетрудно дать объяснение. Во главе нашей шахматной печати сейчас стоят лица, которые привыкли думать "по правилам" и по раз и навсегда установленному трафарету. Поэтому вс | |