После неудачной дебютной идеи (9. ... Сf6) Фишер отлично защищался, но на 50-м ходу здорово ошибся: если б он стоял на месте, у белых не было прорыва, и партия закончилась бы вничью.
__________________________
Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит.
Семьдесят лет назад Бобби Фишер впервые появился на обложке шахматного журнала. Тогда 13-летний подросток одержал убедительную победу на юношеском чемпионате США в Филадельфии. Журнал Chess Life, издаваемый Шахматной федерацией США, отметил его достижение статьей на обложке своего номера от 20 июля 1956 года.
Да, из этого архива. Интересно, и во избежание дальнейших недоразумений, что:
Первые два года “Chess Life “ выходила в виде ежегодника. Это 1945 и 1946 годы. Две книги.
Потом она выходила в виде двухнедельной 8-страничной газеты (иногда в виде 12-страничной).
В 1961 году она стала журналом с глянцевой обложкой.
Потом она объединилась с другим журналом - «Chess Review» (1969-1980)
Потом журнал снова отделился.
«Те, кто спрашивает меня: „Был ли Фишер сумасшедшим?“, — я отвечаю им другим вопросом: „Какой сумасшедший добивается лучших призовых и условий для профессиональных шахматистов? Какой сумасшедший изобретает шахматы с произвольной начальной расстановкой („Фишер-Рэндом“)? Какой сумасшедший придумывает часы с добавлением времени? Какой сумасшедший побеждает целую шахматную империю?“»
54 года назад, в этот день, Бобби Фишер выиграл 21-ю партию в Рейкьявике. Это положило конец многолетней советской гегемонии — Фишер стал чемпионом мира.
54 года назад, в этот день, Бобби Фишер выиграл 21-ю партию в Рейкьявике. Это положило конец многолетней советской гегемонии — Фишер стал чемпионом мира.
Точнее, не конец, а всего-навсего, краткосрочный перерыв. Три К продолжили эту самую гегемонию аж в 21 век.
Джон Дональдсон - Бобби Фишер, сборная США и Олимпиада
ИИ перевод
— Вы, насколько я понимаю, прочитали большую часть этого материала. Но почему вас до сих пор так увлекает Фишер?
— Думаю, отчасти потому, что именно он стал для меня своего рода мотивацией начать играть. Именно матч 1972 года заставил меня заняться шахматами. Кроме того, я никогда с ним не встречался, но, конечно, он был моим соотечественником, американцем.
Думаю, ещё и потому, что он в каком-то смысле фигура гораздо крупнее самой шахматной доски. Он входит в очень короткий список величайших игроков всех времён. Можно спорить о том, кто был величайшим шахматистом в истории, и использовать для этого разные критерии. Но я бы сказал, что игра Фишера примерно в 1970–1972 годах задала определённый стандарт. Этот короткий, блестящий период его карьеры — нечто действительно особенное.
Думаю, всё это и пробудило мой интерес. Кроме того, у меня есть связь с Всемирным шахматным залом славы в Сент-Луисе, и там получили доступ к большому количеству материалов, которые сохранила мать Фишера и которые ранее никогда не публиковались.
— Да, совершенно неизвестные материалы. И там до сих пор есть ещё что-то?
— Да. И история их появления довольно необычная. Осенью 1960 года мать Бобби жила в Нью-Йорке и получила приглашение принять участие в международном марше за мир, который должен был пройти через всю территорию США и в конечном итоге завершиться в Москве.
Перед отъездом она оставляла квартиру в Нью-Йорке, где Бобби должен был остаться один. Ему тогда было 17 лет. Но это была квартира с регулируемой арендной платой, а от таких квартир в Нью-Йорке просто так не отказываются. Поэтому ей пришлось принять решение. Она не знала, когда вернётся. Это мог быть год, а могло быть и десять лет. В итоге прошло очень много времени, прежде чем она вообще вернулась в США.
Поэтому она решила, что разумнее будет забрать все семейные документы и передать их на хранение своей дочери.
— Да.
— Она отдала дочери все эти документы, которые собирала примерно с 1955 по 1960 год. Дочь вскоре, через год или два, переехала из Нью-Йорка в Калифорнию, положила документы на чердак своего дома, и они пролежали там почти полвека.
Она к ним не прикасалась. Она даже не знала, что там находится настоящее сокровище — огромное количество информации об одном из самых знаменитых шахматистов в истории.
Только спустя много лет после её смерти её муж решил продать дом.
— Рассел Тар?
— Да. И когда он это делал, где-то в самом дальнем углу чердака, вероятно, и обнаружилась эта коробка. Но у него хватило здравого смысла понять, что, хотя он и не был настоящим шахматистом, он много общался с шахматистами и понимал, что эти материалы очень важны.
Он передал их в Шахматный клуб Маршалла, с которым был знаком.
— Да.
— А примерно десять лет спустя клуб договорился с Всемирным шахматным залом славы в Сент-Луисе о передаче туда этих материалов.
Так что история получилась довольно длинная и запутанная, но это было примерно как шахматный эквивалент перевозки золотых слитков в Сент-Луис.
— И когда вы изучали эти документы, что удивило вас больше всего?
— Сам факт того, что там обнаружилось много материалов о Фишере, включая партии, которые считались навсегда утраченными. В основном это ранние партии Фишера, поэтому с точки зрения шахматного содержания они не всегда представляют собой что-то выдающееся. Но там были, например, партии матчей, которые он играл с Матуловичем и которые отсутствовали с 1958 года.
А это уже было интересно с шахматной точки зрения: речь шла о двух гроссмейстерах. К тому времени было очевидно, что вскоре Фишер будет претендовать на участие в турнире претендентов.
Но, думаю, лично для меня самым интересным было читать переписку между его матерью, Региной Фишер, Фолке Рогардом, который в то время был президентом ФИДЕ, Бентом Ларсеном, который был его секундантом на турнире претендентов 1959 года, а также Альбертом О’Келли де Голлуэем, который тоже мог стать секундантом Фишера.
После Цюриха...
— Да.
— ...который завершился в начале июня 1959 года, возник вопрос: что Бобби должен делать дальше? До турнира претендентов оставалось ещё три месяца.
— Да.
— Сегодня человек просто поехал бы домой, готовился бы там и вернулся через три месяца. Но нужно понимать, что Американская шахматная федерация в то время была чрезвычайно бедной.
У неё не было денег даже на то, чтобы купить Бобби билет в Европу. Причём стоимость авиабилетов тогда была примерно такой же, как сейчас, но деньги имели в пять-шесть раз большую покупательную способность из-за инфляции.
Поэтому мать Бобби сказала ему: «Оставайся в Европе. Там дёшево жить, получишь хороший опыт, сыграешь в зональном турнире и потом вернёшься домой».
Ну, он сыграл в зональном турнире...
— То есть в турнире претендентов?
— Да, извините, в турнире претендентов осенью. В 1959 году ему было всего 16 лет.
И в этих документах есть множество писем и телеграмм, которые он отправлял, переписка с его матерью. Как я уже говорил, во всём этом были задействованы Рогард, Ларсен и О’Келли.
Потому что за эти три месяца Бобби путешествовал повсюду. Он был в Дрвенике, ездил по всей Югославии, тогдашней Югославии. Потом оказался в Италии — добрался туда на корабле из Дрвеника. Затем неожиданно появился в Мюнхене.
И знаете, сегодня, если бы 16-летний несовершеннолетний парень три месяца путешествовал один, без сопровождения, думаю, власти начали бы расследование.
Но в те времена всё было иначе.
— Да. Но мне всё равно интересно: какими были отношения Регины Фишер с Бобби? Потому что...
— Я имею в виду, какими были отношения Регины Фишер с Бобби? Потому что, насколько я понимаю, это были довольно напряжённые, непростые отношения с обеих сторон. И то, что она постоянно позволяла ему путешествовать одному, невольно наводит на мысль о некоторой степени пренебрежения.
— Я не думаю, что дело было именно в этом. Мне кажется, они были близки. И из переписки видно, что Бобби хорошо проводил время. Ему, например, нравился Дрвеник. Хотелось бы думать, что он осматривал там достопримечательности, хотя я не уверен. Возможно, он просто сидел в шахматном клубе и общался с людьми.
Но что действительно важно — она постоянно пыталась с ним связаться и разыскать его. Сегодня мы отправляем электронное письмо или сообщение в WhatsApp, а тогда всё делалось по телеграфу. Можно было попытаться связаться с человеком через почтовое отделение до востребования в центре города. Она также пыталась организовать для него работу секунданта.
В конце концов это удалось, потому что они смогли собрать немного денег, и примерно за три-четыре недели до турнира претендентов Бобби смог приехать домой, а затем снова улететь в Европу.
Но большую часть времени, пока он находился в Европе, никто толком не знал, где он. Сначала О’Келли, с которым он познакомился годом ранее, предложил свои услуги в качестве секунданта. Но затем Бобби решил, что Ларсен, возможно, лучше ему подойдёт. Возможно, сыграло роль и то, что Ларсен был ближе к нему по возрасту.
Ларсен пытался найти его в разных городах, но Бобби всё время перемещался, словно движущаяся мишень. Поэтому довольно странно и даже немного ностальгически читать всю эту переписку.
Рогард, который хорошо знал Ларсена, будучи его соотечественником-скандинавом, тоже пытался организовать их встречу. В конце концов они встретились, и Ларсен стал секундантом Бобби.
Но увидеть всю эту переписку, которую никто не читал больше полувека, было огромным удовольствием.
— Это вас эмоционально задело?
— Да, в определённом смысле. Я не представлял, насколько самостоятельным Бобби был уже в том возрасте. Но он действительно был очень самостоятельным. И думаю, его мать хотела развивать в нём это качество.
Она постоянно старалась расширять его кругозор: хотела, чтобы он учил новые языки, видел разные страны, знакомился с другими местами и культурами. Думаю, она им гордилась.
— Да, но с самостоятельностью всё получилось. А вот с расширением кругозора и изучением новых языков, я не уверен. Потому что тот Фишер, которого мы знаем, — очень противоречивая фигура. Позднее он, кажется, просто потерял рассудок. Он был крайне антисемитски настроен.
А когда читаешь о молодом Фишере, складывается совсем другое впечатление: он кажется очень позитивным, открытым, прямым, честным.
Как вы думаете, когда и почему появились менее привлекательные стороны его характера? Когда, если воспользоваться вашей формулировкой, Бобби начал переходить на «тёмную сторону»?
— Думаю, одним из событий, которое сильно его разочаровало и, возможно, стало своего рода спусковым крючком, было то, что в начале 1960-х он слушал радио в Нью-Йорке. Однажды он попал на религиозную передачу Герберта Армстронга и его Всемирной церкви Бога. Именно к этой организации Бобби впоследствии присоединился.
Сначала он время от времени отправлял им пожертвования, а они присылали ему свою литературу. Но по-настоящему серьёзно он связал себя с этой церковью уже после матча.
— После матча 1972 года?
— Да. До этого он жил самостоятельно, но после матча 1972 года начал жить на территории колледжа «Амбассадор» в Пасадене, штат Калифорния.
Всемирная церковь Бога была христианской организацией, но со своими специфическими особенностями. Например, несмотря на то что это была христианская организация, там соблюдали субботу, как в иудаизме.
Армстронг и его сын Гарнер Тед были двумя ключевыми фигурами этой церкви. Герберт Армстронг предсказывал, что мир придёт к концу. Это должно было произойти примерно в конце 1970-х.
— Но этого не произошло.
— Нет, не произошло.
— Наверное, Бобби был разочарован?
— Он был несколько озадачен. Можно было бы подумать, что он будет рад тому, что предсказание не сбылось. Но, с другой стороны, он начал задаваться вопросом: «Кто эти люди? Они сделали предсказание, оно не сбылось — почему же я продолжаю им следовать?»
И во второй половине 1970-х он порвал с этой организацией.
При этом благодаря этому опыту он приобрёл много близких друзей — людей, которые оставались рядом с ним до конца его жизни. В частности, в конце 1970-х и начале 1980-х он некоторое время жил у некоторых из них.
Но постепенно он и с ними начал отдаляться.
А затем, конечно, в 1992 году он сыграл матч. И я думаю, что если бы не Зита, то он вообще не вернулся бы к шахматам.
— Зита была его девушкой в то время?
— Да. Думаю, она была той мотивацией, которая ему была необходима, чтобы заработать призовые. До этого он жил довольно скромно.
И то, что она не хотела выходить за него замуж и создавать с ним семью, думаю, стало для него очень болезненным и большим разочарованием.
— Но можно ли сказать, что уже само решение уйти из турнирных шахмат после 1972 года свидетельствовало о его психической нестабильности? Человек посвятил шахматам всю жизнь, был настолько выдающимся игроком — и вдруг решил больше не играть.
— Думаю, здесь нужно также учитывать сам матч 1972 года. Сейчас кажется, будто весь тот отборочный цикл был практически предопределён.
Он разгромил Ларсена с идеальным счётом. Затем так же убедительно обыграл Тайманова, а потом выиграл матч у Петросяна. И после этого стал чемпионом мира.
Но важно помнить, что матча 1972 года вполне могло вообще не быть.
В особенности если бы не доктор Энтони Сэди, международный мастер и друг Фишера с детства. Именно он во многом помог тому матчу состояться.
Во-первых, Сэди уговорил Фишера отправиться из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Он просто сказал Бобби: «Я лечу в Нью-Йорк, вот мой рейс. Может, полетишь со мной?» И если бы этого не произошло, матч, возможно, вообще не состоялся бы.
Во-вторых, Фишер собирался оттуда лететь дальше, в Рейкьявик, но его напугало всё внимание прессы, и он решил не лететь в Исландию.
Тогда Сэди сказал ему: «Приезжай поживи у моей семьи». Бобби знал эту семью с детства, проводил у них каникулы, доверял этим людям.
И именно благодаря Сэди ему удалось восстановить уверенность в себе, после чего Фишер всё-таки решился лететь в Исландию.
Но даже там, конечно, всем известна история со сдачей второй партии. Матч и после этого вполне мог не состояться.
Думаю, это было чудом, что тот матч вообще состоялся.
— Да.
— Поэтому, если учитывать всё это, мне не кажется таким уж удивительным, что Фишер перестал играть. Это было примерно так, будто он взобрался на Эверест и достиг цели, к которой стремился.
— Мне кажется — это уже моё личное мнение, — что после того, как он достиг всех своих целей, стал чемпионом мира, он просто боялся проиграть.
— Да, это вполне могло быть частью причины. Ведь рано или поздно появился бы более молодой, более сильный соперник, который мог бы его победить, и этот страх поражения...
— ...более молодой и сильный соперник, который его победил бы. И этот страх поражения мог стать причиной того, что он больше не играл.
— Да, это вполне могло быть одной из причин. Но я бы добавил ещё один момент: в карьере Фишера было много периодов, когда он уже раньше прекращал играть. И только после перерыва возвращался. Каждый раз до того момента, пока он не садился за шахматную доску, сохранялась определённая неопределённость.
А когда он уже садился за доску, всё становилось нормально. Но до этого в его голове могли происходить самые разные вещи, он мог бороться с какими-то внутренними демонами.
Поэтому я не думаю, что мы когда-нибудь узнаем окончательную правду. Нет какой-то одной неопровержимой улики, которая дала бы однозначный ответ.
Но, безусловно, для шахматного мира было большой потерей то, что он прекратил играть так рано.
— После того как вы столько занимались Фишером, читали о нём, думали и писали о нём, какое у вас сейчас к нему отношение? Как бы вы в целом охарактеризовали эту, скажем так, противоречивую жизнь?
Я спрашиваю, потому что меня всегда поражало противоречие: с одной стороны, он был очень прямым, открытым человеком, обладал множеством положительных качеств, а с другой — совершал поступки, которые трудно принять, причём как в начале карьеры, так и позднее.
И ещё эти противоречия: человек, который хотел быть очень закрытым и жить в полной приватности, стал самой публичной фигурой в шахматах. Он был очень замкнутым, а теперь практически у каждого есть своя история о Фишере. Стоит сказать «немецкие шахматы» — и обязательно найдётся кто-нибудь: «Да, я встречался с Фишером, я с ним играл» и так далее.
Мне кажется, это была очень необычная и трагическая жизнь.
— Я не профессионал в этой области, поэтому не принимайте мои слова как окончательный диагноз, но я думаю, что, вероятно, у него был синдром Аспергера.
Он, например, очень чувствительно реагировал на шум. Думаю, одной из проявлений этого была его чрезвычайная чувствительность к звукам. Иногда люди считают, что он был слишком придирчивым, но на самом деле он мог слышать звуки, которые другие люди просто не замечали.
— Да.
— Такая повышенная чувствительность к шуму действительно встречается у некоторых людей с синдромом Аспергера, в том числе у людей с очень высоким интеллектом.
Кроме того, стоит учитывать семью Фишера. Он происходил из исключительно одарённой семьи.
Если посмотреть на его биологического отца, Пола Неменый, то это был выдающийся математик и физик, происходивший из семьи интеллектуалов.
Его мать говорила более чем на шести языках. Она стала врачом уже в возрасте за пятьдесят.
Очевидно, это были очень умные люди. Но иногда, когда человек находится на очень высоком интеллектуальном уровне, он оказывается как бы очень близко к краю.
В случае семьи Фишера его бабушка умерла в психиатрической больнице в Нью-Йорке.
— То есть была генетическая предрасположенность к психическим заболеваниям?
— Да. Можно сказать, что в этой семье были и исключительные способности, и определённые проблемы. Возможно, человек мог оказаться либо гением, либо столкнуться с серьёзными трудностями — а может быть, и тем и другим одновременно.
— Но знаете, что меня снова поразило, когда я читал тексты Фишера, — его готовность докапываться до самой сути. Он писал о шахматах очень прямо, по существу, не ходил вокруг да около, просто говорил всё так, как видел.
— Да, это действительно было характерно для него.
И, думаю, одна из замечательных вещей в его шахматной карьере заключалась в том, что несколько лет ему предоставляли собственную колонку в журнале Chess Life.
В этой колонке он мог писать практически всё, что хотел. Ему предоставили полную свободу.
Какой ещё шахматный редактор позволил бы Фишеру взять совершенно малоизвестный матч между Штейницем и итальянским чемпионом Дюбуа и разобрать все партии этого матча?
Если бы вы спросили предыдущих чемпионов мира — Спасского, Петросяна, Таля, Ботвинника или, возможно, даже Алехина и Капабланку, — думаю, этот матч вообще не попал бы в поле их зрения. Или они, может быть, знали о нём, но точно не стали бы писать о нём.
— Конечно, нет.
— Да. Но всё же вы, кажется, отвечаете на этот вопрос уже во введении к своей книге. Фишер ушёл из шахмат в 1972 году, потом сыграл ещё один матч, а в 2008 году умер. Остаётся ли он актуальным сегодня, спустя более пятидесяти лет после ухода из турнирных шахмат?
— Да. Думаю, один из моментов связан с той группой... Да, с той группой, которую мы сейчас используем. Я имею в виду всё нынешнее поколение игроков...
Эта идея — знаете, немцы ведь только читают об этом в учебниках истории. Они понятия не имеют, что игроки могли всю ночь не спать вместе с товарищами по команде, анализируя позиции. Думаю, им трудно это представить.
— И всё же только в 1992 году Фишер как будто увидел будущее и понял, что нужно иметь возможность заканчивать партии за один сеанс. Хотя я бы не сказал, что он был единственным. Думаю, Бронштейн тоже в какой-то степени предвидел эту идею, но, безусловно, Фишер был её главным пропагандистом.
— Да. И единственное, что я хотел бы добавить: многие смотрят на партии матча 1992 года и остаются разочарованными, считая, что Фишер испортил свою репутацию, вернувшись и сыграв этот матч. Но нужно помнить, что Фишер и Спасский были своего рода подопытными. Контроль времени, который они использовали, отличался от современного, и из-за этого некоторые партии продолжались по восемь часов.
В истории шахмат не было чемпиона мира, который играл бы партии на высоком уровне по восемь часов. Возможно, когда они были моложе, такое случалось, но на высшем уровне — нет. Ботвинник, Каспаров, Карпов — они играли пять часов, после чего откладывали партию, либо играли при современном контроле, и партия могла в редких случаях продолжаться пять с половиной или шесть часов. Но точно не больше восьми, как та партия Фишера в Стефане, где он допустил грубую ошибку.
— Хорошо. А когда вы работали над материалом для этой книги, бывало ли, что вы злились на Фишера или уставали от него и думали: «Всё, больше не хочу этим заниматься»? Или он по-прежнему вас завораживал?
— Я понимал, что всё это не будет исключительно положительным. Хотя должен сказать, что сегодня меня довольно сильно тревожат некоторые его высказывания, в частности антисемитские. В 1990-е годы они были настоящим исключением. Очень печально, что сегодня это уже не так.
— Да. Да. В любом случае, чтобы завершить раздел о Фишере, я бы очень рекомендовал всем прочитать эту книгу. Это настоящее удовольствие. Очень интересно читать комментарии и аннотации Фишера, а также ваши комментарии к ним — они очень точные и хорошо информированные. И в вашей работе чувствуется профессионализм историка.
