Вадим Жук умер 20 марта 2025 года. Ранее, в январе того же 2025 года, он опубликовал у себя в соц. сети такое стихотворение, нечто в стиле недавно обсуждаемого.
***
Я продал все, что можно, и купил
Каюту на «Титанике». Запасшись
Едой и виски, я писал и пил.
А что проходит судно — остров Пасхи
Или Гренландию, я думать не хотел;
Поэма двигалась к концу. Беруши
Хранили слух от лишних впечатлений,
Давая волю творческой мечте.
Не слышал я — Спасите Наши Души,
Ни стука в дверь. Я в сад входил осенний,
Где груши тяжелили ветки. Видел
Очами сердца белый зимний дол
С горошинами всадников. В обиде
На автора не покидали стол
Зачеркнутые черновые строки
И прятался в чернильнице глагол,
Отвергнутый, поникший, одинокий…
Я кончил труд. Опорожнил стакан.
Тогда, грозя разбить на брызги строчку,
В окно каюты прыгнул океан.
Но я уже успел поставить точку!
У Михаила Щербакова есть давний опус, где лирический герой находится примерно в тех же условиях, но с некой надеждой на выпивку в конце. А в стихотворении выше этой надежды нет.
Меня же ждут мои творенья,
Мои труды, мои бумаги.
Пойду готовить их к печати,
Чтоб не пропали в царстве рыбьем:
Стекло подарит им спасенье,
Сургуч предохранит от влаги...
На всякий случай - все прощайте.
Но если выплывем, то выпьем.
Джон Мальмстад: Она вообще очень дружила в Принстоне со многими профессорами, она очень хорошо готовила, очень любила организовывать вечера, ужины. Я помню, когда у нее был в гостях Роман Якобсон, он читал очень престижную серию лекций, я три раза был у нее. В прошлом были большие неприятности между Ходасевичем и Якобсоном после знаменитой статьи Ходасевича о смерти Маяковского. Якобсон и Мирский напечатали брошюрку против Ходасевича, так что в это время, конечно, никаких отношений не было, хотя в 1924 году они все-таки познакомились в Праге. Но это все было прошлое.
Видно было, что Якобсону было очень приятно быть вместе с ней. Я со многими эмигрантами познакомился у нее. Например, с Вейдле они очень дружили, и когда Вейдле был в Америке, он всегда бывал в Принстоне, читал лекции там. Так что у нее были друзья эмигранты. Но главным образом ее друзья были к тому уже американская профессорская среда.
Это 1966 год. Набоков, не тот Набоков, а другой, композитор Николай Набоков был в Принстоне, он был в этом знаменитом институте Institute of Advanced Studies. Я не уверен, что они были знакомы по Парижу, ''Курсив'' еще был не напечатан в это время. Они познакомились, подружились и я раз был у нее вечером на ужине. Набоков был очень живой человек. И был такой момент, когда Нина Николаевна мне позвонила и сказала: ''Джон, приходите завтракать в субботу''. ''С удовольствием''. Я пришел рано, вижу, что уже стол накрыт для пяти человек. Мы сидели, приходит аспирантка, дочь знаменитого композитора Сэшнз, она училась в это время в Принстоне. Мы сидим разговариваем. Два прибора на столе - кого-то нет. Стук в дверь, Нина Николаевна открывает дверь и стоят Набоков с Баланчиным. Они друг друга не знали, Нина Николаевна его не знала, но он был очень близкий друг Набокова. Так я познакомился с Баланчиным. Я не скажу, что мы подружились, но он меня пригласил на следующий день на балет, узнав, что я очень люблю балет. Я часто бывал у него в Нью-Йорке в театре. И с тех пор я часто, как его гость, был на балете у него, и когда переехал в Нью-Йорк, когда я хотел билет, я просто звонил секретарше, билет был оставлен, мы иногда ужинали после спектакля. Вот счастливый случай, что летом 1962 года она преподавала в Индиане, а я был там в это время.
Тот другой Набоков (Nicolas Nabokov), помнится, задавал Шостаковичу вопросы на конференции в 1948 году, 8-121-16374.
