" Он памятник себе воздвиг нерукотворный"
https://wiradhe.livejournal.com/9884.html?thread=182172#t182172
"Кутузов молча стоял пред Марсом, и я через ряды моих товарищей подошел к нему и сказал: «Ваше Высокопревосходительство! В лице графа Ангальта мы лишились нашего нежного отца, но мы надеемся, что и вы с отеческим чувством примете нас к своему сердцу. Душа и мысль графа Ангальта жила для нас и благодарность запечатлела в душах наших любовь его к нам. На полях битв слава увенчивала вас лаврами, а здесь любовь ваша к нам будет одушевлять нас такою же признательностью, какую питали мы и к прежнему нашему отцу».
Надо впрочем сказать, что Ангальт следовал предыдущим установлениям - но очевидно это соответствовало его натуре и взглядам:
""В 1759г. из Франции был выписан в Россию барон Шуди, который Высочайшим указом был пожалован в гофмейстеры после ухода в отставку Дефолини. Ознакомившись с постановкой воспитания и образования при дворе пажей, Шуди подготовил докладную записку (мемориал), в которой выступил против насильственных наказаний. Во Франции только в 1762 г. Жан Жак Руссо обратился к этой теме и написал роман-трактат «Эмиль» о реформе воспитания. Идеи Амоса Коменского и Локка также были известны в Петербурге.
Бароном была разработана довольно стройная система воспитания пажей, в основе которой лежал принцип приобретения воспитателем доверия воспитанников. Важнейшие положения его воспитательной системы состояли в следующем:
— наставления воспитанники будут принимать добровольно, так как воспитатель будет стараться быть приятным для воспитанников и стараться завоевать доверие молодых людей;
— все воспитанники должны быть равны между собой для того, чтобы общее жительство всех господ пажей соединить могло;
— попечение о дарах духа — умственное образование по развитию разума и памяти через изучение воспитанниками наук, необходимых и военной и гражданской службе;
— учителя должны быть и воспитателями, поступать с пажами тихо, честно;
— наказания и грубости непристойны для дворян.
«Мемориал» Шуди 25 октября 1759г. получил продолжение в виде «Инструкции, данной Ее Императорским Величеством из придворной конторы гофмейстеру пажей Федору Генриху барону Шуди»."
И снова - деятельность графа как начальник Корпуса была естественным продолжением всей его жизни. Далее цитирую ВИКИ:
"Родился 10 (21) мая 1732 года; его отец, Вильгельм-Густав, наследный принц Ангальт-Дессауский (1699—1737), сын князя Ангальт-Дессау Леопольда I, женился на дочери купца Иоганне Софии Герре (1706—1795); поэтому дети, родившиеся от этого брака, потеряли титул принцев. Однако, младший брат его отца, принц Леопольд II в сентябре 1749 года пожаловал вдове своего брата и пяти её сыновьям фамилию Ангальт и графское достоинство Римской империи германской нации.
В 1747 году поступил в чине поручика в 10-й пехотный полк прусской армии, начальником которого был его дядя, Дитрих Ангальт-Дессауский, и стал его адъютантом в 1749 году. В 1750 году он стал адъютантом Леопольда II и в 1751 году привёз известие о его смерти в Берлин. В том же году он стал флигель-адъютантом короля Фридриха ІІ. Принимал участие во 2-й Силезской войне и во всех походах и сражениях Семилетней войны. После Пражской битвы он стал майором и генерал-адъютантом принца Генриха. После битвы при Колине стал командиром гренадерского батальона; в сражении при Моосе был тяжело ранен в руку( рука осталась парализованной на всю оставшуюся жизнь.) и попал в плен к австрийцам. После возвращения из плена (обмен состоялся в 1758 году) опять поступил в прусскую армию и за отличие в сражении при Цорндорфе был награждён орденом «pour le merite». Произведенный, по заключении мира, в 1763 году, в полковники, он был назначен командиром Вильдауского пехотного полка.
В 1771 году стал генерал-майором, в 1776 году вышел в отставку. Два года спустя поступил на службу в Саксонскую армию генерал-лейтенантом и в войне за баварское наследство начальствовал всеми войсками саксонского курфюрста, действовавшими в союзе с прусским корпусом принца Генриха.
В 1783 году был приглашён Екатериной II на службу в Российскую империю, куда в том же году и выехал, получив по прибытии чин генерал-поручика. Затем он был пожалован званием генерал-адъютанта Её Величества и назначен шефом Финляндского егерского корпуса при дивизии, находившейся в северных губерниях. Желая возможно ближе ознакомиться с новым отечеством, граф Ангальт просил позволения на путешествие по России, что и было разрешено ему под видом командировки, в качестве инспектора войск и для осмотра укреплений. Проведя в путешествии почти 3 года, объехав Россию до самых отдаленных её пределов, он запасся действительно драгоценными сведениями, в особенности по части состояния заведений для народного образования, развития торговли и промышленности, земледелия и многого другого.
В 1786 году Ангальт возвратился в Петербург, где, представив свои донесения императрице, в том же году был пожалован орденами Св. Александра Невского и Св. Андрея Первозванного и, вслед за тем, назначен генерал-инспектором войск, расположенных в окрестностях Петербурга, в Эстляндии и Финляндии; 8 ноября того же года он занял пост генерал-директора Сухопутного шляхетного кадетского корпуса (впоследствии — 1-й кадетский корпус). В одной из своих речей, сказанных при выпуске кадет из корпуса, Ангальт сказал: «Благоговейте к храму вашего воспитания. Да будут первым побуждением и первым началом всех ваших поступков: честность и доброе имя».
В звании президента Вольного экономического общества (с 28 октября 1788 года) граф Ангальт принимал деятельное участие в занятиях общества; не пропуская почти ни одного заседания, он посетил общество в последний раз за два дня до смерти, 20 мая 1794 года. Общество, в знак уважения к высоким душевным качествам своего президента, тотчас после его смерти поставило в зале мраморный бюст графа. По словам людей, близко его знавших, граф отличался широкой благотворительностью, на которую тратил все свои доходы.
Также он был кавалером орденов Св. Анны, Белого орла и Св. Станислава. С 1792 года он был иностранным членом Прусской академии наук[2]."
И снова. Россия стоит не на Пушкине, Шостаковиче, Толстом, Высоцком, ...
Не на Колмогорове, Менделееве, Павлове, ...
Не на Путилове, Косыгине, Берии, Устинове.
Её держит товарищ Сухов. Тоже я думаю верно для всех остальных стран. Англию держит Вильям Маршалл. Польшу - ротмистр Пилецкий. ....
Должен сказать, что все немецкие князья на русской службе и просто прикосновенные к России, о каких знаю - люди чести и долга. Начиная с отца Ивана 6-ого. Да и принцессы - Елизавета Фёдоровна, вел. кн. Елена Павловна, ...
Вдовствующая Императрица, по положению, должна была получать 200 000 рублей карманных денег, но Государь просил ее принять миллион; из этого миллиона она тратила на свои прихоти и туалет только 17 000. Все прочее раздавалось бедным, а прежде всего она составляла капитал на свои заведения… Она беспрестанно занималась делами своих заведений; ничто не могло отвлечь ее от этих занятий — ни путешествия, во время которых она читала и писала в карете, ни сердечные горести… Детей, воспитанных в ее заведениях, она никогда не покидала впоследствии, а во всю жизнь им помогала, входила во все подробности, до них касавшиеся, и была истинною матерью для всех. Никто из служивших ей не умирал во дворце иначе, как в ее присутствии. Она всех утешала до конца и всегда закрывала глаза умиравшим. (Из записок М. С. Мухановой, фрейлины высочайшего двора)
Чему я научилась, переехав в Германию:
1. Экономить воду
2. Сортировать мусор
3. Рано ложиться спать
4. Не мешать соседям
5. Не говорить вслух то, что думаешь
6. Улыбаться даже если тебе хочется убить кого-то
7. Не нарушать правила дорожного движения
8. Не покупать что-либо просто так
9. Планировать отпуск за год до его наступления
10. Думать о пенсии
Я разучилась делать, переехав в Германию:
1. Мечтать
2. Жить одним днём
3. Совершать безумные выходки
4. Приглашать всех своих друзей и готовить для них
5. Звонить кому-то просто так, не по делу
6. Делиться сокровенным
7. Писать стихи и прозы
8. Сочувствовать бедным
9. Размышлять о невероятном
10. Верить в Бога
Что я пытаюсь сохранить:
1. Чувство юмора
2. Чувство юмора
3. Чувство
Бывает по-всякому. Можно и посочувствовать. Но мне кажется, это у девушки личное. Что на пункты списка сказал бы я сам:
1. Экономить воду - Нет, это точно не про нас. Ни вода, ни электричество, ни тепло никак не экономятся (с двумя маленькими детьми, мне кажется, это вообще невозможно)
2. Сортировать мусор - Это да. Это тут у всех на автомате.
3. Рано ложиться спать - Абсолютно железно.
4. Не мешать соседям - Ещё более абсолютнее и железнее.
5. Не говорить вслух то, что думаешь - Абсолютная ерунда. Есть, конечно, вещи, которые не принято говорить, это везде есть. Но в целом немцы достаточно непосредственны.
6. Улыбаться даже если тебе хочется убить кого-то - Вообще не напрягаюсь ходить хмурым. И даже думаю, что большую часть времени я хмур.
7. Не нарушать правила дорожного движения - Да, это верно. Нет, всякие там забыть включить поворотник, превысить ограничение скорости, неправильно припарковаться - это случается каждый день. Но в нештатной ситуации все ведут себя дисциплинированно.
8. Не покупать что-либо просто так - Ооооо, ну это точно не про нас.
9. Планировать отпуск за год до его наступления - За год - в нашем случае преувеличение, но билеты на море покупаются обычно загодя, это верно.
10. Думать о пенсии - Нет, не наш случай. Просто столько дум не поместится в одну голову, сколько нам приходится думать.
Я разучилась делать, переехав в Германию:
1. Мечтать - С маленькими детьми это вообще не проблема.
2. Жить одним днём - Это как?
3. Совершать безумные выходки - Зависит от определения безумности.
4. Приглашать всех своих друзей и готовить для них - Это случается регулярно.
5. Звонить кому-то просто так, не по делу - Лично я этого не делал никогда, но жена постоянно висит на телефоне.
6. Делиться сокровенным - Этого не было никогда.
7. Писать стихи и прозы - Стихи нет, это только Бурмистров не стесняется писать стихи и даже вывешивать их. Но вот зарисовки писать очень хочется, но ЖО гробит меня нипадеццки.
8. Сочувствовать бедным - О, вот как раз в Германии я этому научился. Раньше за мной такого не наблюдалось. Может просто от возраста зависит.
9. Размышлять о невероятном - Размышлять тут можно о чём угодно, и размышляется тут очень хорошо, я бы сказал.
10. Верить в Бога - Хмм... Не совсем понял, о чём это. Но если немец религиозен, то он точно религиозен. Если нет, то точно нет. Сомнения тут как-то не очень уместны.
Что я пытаюсь сохранить:
1. Чувство юмора
2. Чувство юмора
3. Чувство
С юмором туговато, да. Но тут надо понимать, что чувство юмора вещь довольно специфическая. У немцев на мой вкус, действительно, плосковатое чувство, они не по этой части.
В 1921 году 10 мая по н.с. заехал Эренбург заграницей к Буниным и рассказал им много интересного. Рассказал, "что детские приюты поставлены теперь лучше, чем раньше". (Напомню: 1921-1922 - это кромешный голод, с миллионами умерших от голода, и в детдомах дети от голода вымирали бессчетно). Рассказал, что "офицеры остались после Врангеля в Крыму главным образом потому, что сочувствовали большевикам, и Бэла Кун расстрелял их только по недоразумению", и к сему прибавил, что "телеграмма, которой отменялся расстрел, опоздала". От этой лжи о телеграмме, замечу, мог бы онеметь у недостаточно подготовленного человека ум: расстрелы в Крыму проводились неделя за неделей, месяц за месяцем; не то что не было никакой отменяющей телеграммы - ее, разумеется, не было, - а просто тут по определению не было и самого места для телеграммы, способной опоздать, и Эренбург прекрасно это знал. Про офицеров не комментирую, потому что чем тут откомментируешь? После чего Эренбург заехал к Цетлиным и там говорил: «Во власти большевиков есть творческое начало, большевиков некем заменить».
Адамант крепости немыслимой. Такой, что с некоторого момента следишь за его перипетиями без всякого даже негодования (с каким следишь, допустим, за Бабелем или Есениным), а просто с естественнонаучным интересом, как за холерным вибрионом, и твердым, почти радостным знанием "этого уничтожить". То, что это знание сильно опоздало и нереализуемо, в данном случае неважно.
------------------
Адамант из ларца пломбированного вагона farnabaz 20 января 2008, 15:29:29
Там все такой огранкой блистали.
Мне понравилось в эренбуржьем мемуаре постоянное шипение на Бунина-а тот, покидая чьё-то общество, к коему присоединился "Эрен-мерин", сказал, что может беседовать только с людьми своего звания.Небось долго чесалось.
wiradhe 20 января 2008, 17:18:30
Нет, тут случай специфический, достойный специального описания, которое и прилагаю. Дело в том, что многие прочие присоединялись / поддерживали большевиков по разным психическим и социальным причинам, в общем, встречающимся среди людей довольно широко и предусмотренным человеческой природой. Оправданием это не является, не является и смягчающим, но это не сравнить с ситуацией, когда такая штука делается даже не для удовлетворения какой-то страсти или завороженности, сколь угодно отвратной и злостной (социальный реванш, завороженность могучим убийцей, чувство приобщения / растворения в Великом Проекте, компенсаторный садизм, просто садизм, амбиции и т.д.), а уныло, без аффектов, сильных чувств, осатанения и наркомании, просто по причине попытки как-то отвлечься от собственной тотальной бездарности и непришей-пристебайности. Дело в том, что просто достойная / нормальная человеческая жизнь для Эренбурга не являлась подходящим путем, а хотел он быть участником некоей плеяды творцов, своим творчеством открывающих новые пути из этой постылой жизни. Эренбург пытался пристроиться к очень, очень многим "средам" / обществам / кругам тех, кого он считал такими творцами или кандидатами в творцы, и обнаруживалось с удручающим постоянством, что он им совершенно не нужен, так как ничего такого, что бы им понравилось, сделать не может. Новые поэты в России, новые поэты из парижской богемы, любой другой круг в России, вплоть до Добровольческой армии - все к его признаниям в любви и попыткам поставить им на службу свое творческое слово оставались совершенно равнодушны, - уж очень слово было негодящее. Вообще говоря, подавляющее большинство людей творцами искусства не являются и это им не убавляет вкуса к жизни - им справедливо хватает того, что они просто живут на свете и чем-то заняты. Но Эренбург такие простые вещи не ценил, он хотел быть непременно каким-то рыцарем-храмовником (синдром тот же, что у Ходасевича). И за всю его жизнь нашлась единственная сила, которая готова была принять его вклад и этот вклад оценить - это Советская власть (поскольку вот она готова была оценить и принять просто что угодно). Вот Советская власть по его меркам и стала самой "творческой" - потому что до этого он пытался встроиться к самым разным другим "творцам" нового (или тем, в ком он таковых готов был видеть), но они от этого всячески уклонялись, иногда с плевками. По разным причинам могли люди вставать на сторону нацизма, большевизма и т.п., но вот от нереализуемой иначе графомании, даже без настоящего задора - это уж совсем потусторонний случай. В Германии частичным аналогом был Геббельс, но у того была не только нереализуемая по-другому графомания, но и задор - он хотел пламенеть айскальт-фанатическим пламенением на службу абсолюту. У Эренбурга и того не было, он подрядился на службу Великим Вурдалакам без всякого пламенения вообще - а так, просто чтоб при каком-то квази"творческом" деле быть востребованным.
В этом смысле история про расстрелы как раз очень показательна. Предельно подлое, но совершенно плоское и бездарное вранье, даже унылое какое-то. Ни ума, ни фантазии. Бела Кун, расстрелявший по недоразумению офицеров, которые на самом деле были за большевиков, телеграмма... Тэффи именно про такое вранье писала, что оно унылое и беспросветно глупое, но производит как раз потому впечатление чего-то потустроннего: "В стерлядях масса икры. Бывало, на Волге в 1891 году поймаешь крошечную фунтовую стерлядку, вспорешь ее ножом, а в ней фунтов десять свежей икры! Шутка сказать!... Все это рассказывалось так безнадежно-уныло, и чувствовалось, что рассказчик до полного отчаяния не верит ни одному своему слову, но перестать не может. Точно он необдуманно подписал с каким-то чертом контракт и вот теперь, выбиваясь из сил, выполняет договор". Здесь это еще и про массовые казни говорилось, а не про икру - но пошиб тот же.
niktoinikak 16 апреля 2024, 12:57:07
В рукопожатом обществе принято говорить об этой поразительной твари, как и о других вонючих гондонах - Пастернаке, Цветаевой, Бабеле - с придыханием. Мне такое непонятно, могу только стоять раскрыв рот в полном онемении. Ведь мразь насквозь, совершенно очевидно. Единственно, в чём несогласен - не считаю его бездарностью. Хороший поэт. Не 1-ого и даже не 2-ого ряда, но талант имхо безусловен.
Кто из читающих согласен с характeристикой "Гений" относительно
1. Вероники Долиной
2. Лены Фроловой.
Как согласные так и несогласные - высказывайтесь, плиз.
Выскажусь и я.
1. Поразительная красота многих мелодий, у Вероники это вообще постоянно.
2. Часто - неисчерпаемая глубина.
3. Голос у обоих на мой вкус очень красивый, у Вероники в молодости - невероятной, ни с кем несравнимoй наркотичности.
4. Тексты Лены как правило чужие, но она трактует их независимо. Гениальная Бездомность например, ничего общего не имеет, имхо, с настроением великого текста Левитанского, Мотылёк на слова Бродского - ну, пожалуй тут полное раскрытие, совсем неясное у Бродского.
Вероника претендует(как и Высоцкий) быть поющим поэтом. Имхо она как и В.С. поэт средний, но в контексте их песен ... Запредельно
Он не труден для понимания. Он пишет очень легко и понятно. Временами очень увлекательно. По крайней мере в первом томе были места, где я проскальзывал, не замечая, большие куски текста, пока не натыкался на занудство по поводу несчастной любви. А так как с отходом от детства этот мотив начинает сильно преобладать, читать становится невозможно.
Наверно, он движется к тому, чтобы сказать что-то метафизическое в конце, пока не знаю. Но сама манера письма мне не нравится. Разболтанность психики у него проявляется как у ребёнка, который проснувшись не всегда осознаёт, где находится. И если для ребёнка это очень естественно, то для взрослого человека это явный вывих, следовать за которым тяжело. Причём его личный опыт имеет много соприкосновений с опытом любого человека, кого волнуют, например, старение и смерть (только лишь как пример того, где я стою сейчас в последнем томе). Но в то же время это именно соприкосновения только. Вот он начинает что-то психоделическое - он на светском рауте, был в библиотеке. Там идёт куча рассуждений, связанных с книгами, искусством, прошлым, несчастной любовью и проч. Например, о благотворности страданий, о том, как безальтернативна жизнь, пережить можно только одно, и лишь сожалеть о том, что не дано пережить другого и т.д. И вот заходит лакей звать его в общую залу. Он там встречает людей, которых не узнаёт. На них есть ярлыки, этот - барон такой-то и т.д., но они совсем не те, кого он знал когда-то. Вокруг ходят какие-то уроды. И следует очередной длинный воз рассуждений, теперь о старении, и его впечатления имеют очень мало общего с моими. Он осознаёт своё старение в основном через то, как он может выглядеть в глазах других. Не как он выглядит, а как он думает, что выглядит. У меня же моё старение осознаётся в нестыковке разных частей моего собственного опыта. Мне по большому счёту наплевать, что обо мне говорят другие. Поэтому я ленив и ненаблюдателен. И вот эти рассудения о том, кто что о ком думает, и кто что о ком говорит, - это всё совершенно неинтересно, поэтому читать километры того, как эти уроды выглядят для него, утомительно. Это только пример, у него всё в таком ключе.
В детской части, в Комбре, его замкнутость на себе была понятна - это свойственно всем детям. Мама его нарядила для какого-то праздичного выхода, он пошёл прощаться с какими-то цветами, облил их слезами и соплями, платье испачкал, измял, причёска вдрызг. Мама, понятно, в шоке. Ему на это плевать совершенно, цветы для него важнее. Это понятно. Смерть бабушки осознал значительно позже, тоже понятно. Но он и в зрелом возрасте остался замкнутым исключительно на себя. Правда, надо отдать ему должное, он никоим образом не оправдывает это рассуждениями о том, что посвящение себя искусству есть высшая цель в жизни и прочую чушь, как это любят мусолить многие. Но вот эта закукленность чётко указывает его границы.
На самом деле первый том вполне можно читать.
Мне непонятно одно :-) Пруст Эдилу в общем явно неприятен. Так зачем его читать?! Мне, насколько я понимаю из того что читал о Прусте он будет отвратителен. Так я его и не читаю(возможно это ошибка :-) )
Ну, классик все-таки. К тому же один из тех классиков, которых Нобелевский комитет не счел достойными премии, что уже само по себе заставляет отнестись к нему с любопытством и интересом. Его предельная субъективность, нескрываемая сосредоточенность на себе, на любых, даже незначительных и мимолетных своих переживаниях, позволяет ему создавать необычные новаторские тексты: он как бы открывает новый способ создания достойных литературных произведений. Оказывается, можно писать и так - и при этом писать хорошо. Он как бы расширяет то пространство, в котором может существовать хорошая литература. Эдил, очевидно, человек добросовестный, и считает ознакомление с классикой своего рода долгом образованного человека. Собственно говоря, свойство, достойное уважения.
Я всё ещё продирался сквозь бесконечное описание "света" (в кавычках, потому что светом в его изображении является довольно ограниченный круг выдуманных им лиц), как приходят туда невежественные молодые (невежеством у него называется незнание молодыми того, кем был, например, Сван в былые годы и другие подобные этому факты из прошлого этого "света" - кто через кого вышел в свет, а кто потомственный светский и т.д.), как модная актриса унижает старую (пожалуй, это единственный сильный кусок во всём этом длиннющем описании - как дочь старой актрисы униженно просит модную принять её в рауте, куда её саму-то - модную - пригласили из "желания облагодетельствовать"), и т.д., просто устаёшь всё перечислять.
И внезапно наткнулся на последнюю фразу.
Честно, теряюсь, что сказать.
Метафизика тут, видимо, заключается в том, что он пережил страх смерти себя, потому что он переживал уже страх смерти себя любящего. Пока он любил, ему казалось страшным, что умрёт (в смысле перестанет любить) человек, который любил его любимую женщину. Но теперь, по прошествии долгого времени, он вполне излечился от этой любви и относится спокойно к этой смерти. Теперь, вот на данный момент, им овладевает страх не смочь написать вот эту вот семитомную эпопею.
Где здесь утраченное время - я не знаю. Я честно, насколько это в моих силах, пытался понять о чём это, и не смог. Для меня это всё (изложенное в книге) укладывается в привычную схему: с возрастом человек теряет кратковременную память, зато у него обостряется долговременная. Как будто и не было времени. На всё это можно нагромоздить какую-нибудь метафизику, возможно она там и есть, просто я её не смог увидеть.
Но вообще со временем, возможно захочется не сколько перечитать, сколько пробежать снова некоторые куски. Тогда, может, станет понятнее.
Вообще, если говорить о смерти, точнее о страхе смерти, то возможно много разных интересных точек зрения, которые стоят того, чтобы неспешно их рассмотреть. Может быть, и стоит это сделать как-нибудь на досуге (чтобы было неспешно).
